В МАССОЛИТЕ

ОРДЕНОНОСЦЫ

«Советская власть отличается от царской именно тем, что в чисто литературных вопросах ей присуще стремление выработать и последовательно проводить известную литературную и даже чисто эстетическую политику».

17 января (1939 г. – А.Х.) за подписью председателя Калинина и секретаря Гусева Президиум Верховного Совета СССР издал указ о награждении ста семидесяти двух советских писателей орденами. Ордена даны «за выдающиеся успехи и достижения в развитии советской художественной литературы». Из этой формулы видно, что советское правительство официально признало себя компетентным оценивать писателей не только с точки зрения политической или с точки зрения их трудового усердия, но и со стороны чисто эстетической. Не будем, однако же, останавливаться на этой смешной и в то же время печальной претензии: она связана с догматом о партийной непогрешимости, о которой по разным поводам достаточно писано и говорено. Вникнем несколько внимательней и подробней в список награждённых, как в документ, позволяющий составить более или менее ясное понятие о положении советских писателей, об отношении правительства к тем или иным литературным группам и к отдельным авторам, вообще же – о литературной политике советской власти (ибо, как я неоднократно писал, советская власть отличается от всех или многих других властей, в том числе от царской, именно тем, что в чисто литературных вопросах она не нейтральна, что ей присуще стремление выработать и последовательно проводить известную литературную, даже чисто эстетическую политику).

Прежде всего, надо принять во внимание одно, так сказать, техническое обстоятельство. В СССР существует три гражданских ордена. Высший из них — орден Ленина, средний — орден трудового красного знамени, низший — так называемый «знак почёта». В недавние годы нескольким писателям (в том числе – Серафимовичу, Алексею Толстому, пресловутому Джамбулу, Лебедеву-Кумачу, Тренёву, Вишневскому) в связи с их юбилеями или за особые заслуги уже были розданы ордена Ленина и трудового знамени. Теперь те же имена мы встречаем в списке получающих знак почёта. Это, на первый взгляд, странное пожалование низшего ордена лицам, уже имеющим высшие, при всей своей неуклюжести, имеет смысл: советское правительство, очевидно, хотело, чтобы в нынешнем массовом списке награждаемых фигурировали все без исключения литературные «орденоносцы». Таким образом, этот перечень ста семидесяти двух имён представляет собой полный и исчерпывающий перечень писателей, апробированных властью. Отсюда ясно, что невключение в список означает немилость, окончательную или временную.

Орденом Ленина награждены двадцать один писатель, орденом трудового красного знамени – сорок девять, знаком почёта — сто два. Имена по крайней мере семидесяти из них ничего или почти ничего не скажут зарубежному читателю, поскольку это представители так называемых «братских» литератур. По появлявшимся в разных изданиям переводам, пишущий эти строки имеет некоторое представление о некоторых из них: о вышеупомянутом Джамбуле, Корнейчуке, Коласе, Маркише, Тычине. Но Цыденджаб Гасанович Галсанов, Клыч Дурды, Султан Джур, Степан Егиаевич Зорян, Дильбази Мильвари, Гриш Плиев, Кильчук Сижажев, Исаак Соломонович Фефер, Оганез Татевосович Шираз, Калык Акиев, Пир Мухамед Заде, Абудсалям Дехоти (у которого целых четыре имени), Дадаш Заде Арифа Магеррам-Оглы (у которого имени только три), Фаррах (у которого имени вовсе не оказалось), и т. д., и т. д., – что они написали и так ли уж хорошо написали? Этого, вероятно, не знают и сами их соотечественники, и уж во всяком случае не знает М. И. Калинин. Эти ордена розданы по соображениям окраинной политики и за партийные заслуги.

За партийные и служебные заслуги награждён также ряд русских, которых я затрудняюсь назвать писателями, потому что слежу за советской словесностью довольно внимательно, но о самом их существовании слышу впервые. Таковы – Алымов, Галкин, Головко, Диковский, Ковалев, Кашкин, Кочин, Лапин, Первенцов, Пеньковский, Ромашев, Славин, Шадаев и др., всего человек до двадцати. Остаётся, следовательно, человек семьдесят пять или восемьдесят (из ста семидесяти двух!), которых, действительно, в той или иной степени можно признать писателями.

В этом сокращённом списке мы прежде всего замечаем отсутствие трёх имён, принадлежащих писателям, не одинаково одарённым, но, во всяком случае, стоящим не ниже многих новоиспечённых «орденоносцев». Прежде всего я, конечно, имею в виду Анну Ахматову, затем – Осипа Мандельштама и, наконец, Н. Д. Телешова. Это доказывает, что, несмотря на все разглагольствования о «культурном наследстве», советская власть признаёт заслуги и даже самый факт существования не за всеми писателями, потрудившимися в русской литературе, а лишь за теми, которые активно работали в литературе советской.

Из писателей, сформировавшихся при старом режиме, но в той или иной мере сумевших устоять на «советской платформе», награждены: Вересаев, Чуковский, Шагинян, Грифцов (переводчик), Вера Инбер, Василий Каменский, Лозинский (переводчик), Иван Новиков, Пришвин, Сергеев- Ценский, Тренёв, Шишков, Серафимович, Алексей Толстой и Николай Асеев. Из них Толстой и Серафимович, уже имеющие орден Ленина, получили теперь знаки отличия. Совершенно ясно, что Серафимович поставлен так высоко единственно за свои политические, а не за литературные «достижения», которых у него не было и нет. Политике обязан орденом Ленина и Асеев, совершенно ничтожный стихотворец, но – приятель и подражатель Маяковского и его биограф. Случись раздача орденов года три тому назад, до того, как Сталин провозгласил Маяковского «величайшим», – не видать бы Асееву ордена как своих ушей.

В этом списке читатель, вероятно, уже заметил отсутствие Пастернака, особенно разительное в сопоставлении с наградой, данной Асееву, и орденом Ленина, пожалованным Николаю Тихонову – второсортному ученику Гумилёва. Совершенно ясно, что Пастернак пострадал за то, что несколько лет тому назад, на первом съезде советских писателей, он был отличён Бухариным. Заметим, кстати, что ордена не получил и Демьян Бедный, которому Бухарин противопоставил Пастернака. Но это потому, что Демьян сейчас находится персонально в немилости. Правда, ему, если не ошибаемся, в своё время был дан орден Ленина. В таком случае характерно, что эта награда ныне не подтверждена пожалованием знака отличия, как она подтверждена в отношении Алексея Толстого, Серафимовича, Вишневского и др. Тем самым Демьян как бы молчаливо разжалован и символически «выведен в расход». Характерно и то, что Вересаев, который вправе был ожидать, что его расценят не ниже, чем его сверстника и давнего соратника Серафимовича, не получил ордена Ленина, а принуждён довольствоваться орденом красного знамени: но Вересаев не умеет подхалимствовать – и за это наказан.

Наконец, весьма знаменательно, что в числе награждённых писателей старшего поколения вовсе нет Ильи Эренбурга. По-видимому, он впал в немилость вместе с Михаилом Кольцовым, с которым они вместе подвизались в Испании. Несколько времени тому назад прошёл слух, что по возвращении из Испании Эренбурга даже не хотели выпустить из Москвы в Париж, где он живёт постоянно, но за него вступились французские друзья. То, что он теперь «обойдён», может служить косвенным подтверждением этого слуха.

Отметив ещё, что по причинам, нам непонятным, никакой награды не получил Вл. Лидин, перейдём к писателям, начавшим свое бытие или сформировавшимся в советскую эпоху. Именно здесь политические задачи советской власти смешаны с чисто литературными. От старших писателей власть требует только политической «чёткости», сознавая, должно быть, что в литературном отношении их учить и переучивать поздно. От молодых она требует (по крайней мере «на данном отрезке времени», как любят говорить в СССР) приверженности к так называемому «социалистическому реализму», а по-нашему — к натурализму и описательству. Поэтому высшим орденом награждены не только Гладков, Катаев, Фадеев, Шолохов, но и такие очевидные посредственности, как Вирта, Михалков, Павленко, Погодин, а из поэтов – Твардовский и Тихонов. Люди, несравненно более талантливые, Всеволод Иванов, Леонов, Федин, Герман, поэт Кирсанов, – не подняты выше ордена трудового знамени именно за то, что они сравнительно слишком тонки и сложны, за то, что у них ещё не перерезана пуповина, связывающая их с более развитыми литературными течениями. Потому-то орден Ленина не дан никому из бывших «Серапионовых братьев», а самый из них одарённый, Вениамин Каверин, даже и вовсе никакого ордена не получил – нужно думать, вопреки всеобщим ожиданиям, потому что даже самому из них недаровитому, Михаилу Слонимскому, все-таки сочли возможным дать хотя бы третьестепенный «знак почёта».

Кроме Каверина, в группе писателей советской формации обойдены орденом ещё целых трое. Вероятно, читатели весьма удивятся, узнав, что один из них — знаменитый Бабель. Причина немилости, постигшей его, нам неизвестна. Двое других — драматург Афиногенов и некогда «гремевший» бездарный стихотворец Безыменский. Оба пострадали за политический промах: в эпоху чистки советской литературы от «рапповского наследия» и «троцкистского охвостья» они были изобличены в дружбе с Лелевичем. Впоследствии опала была отчасти с них снята, Безыменского уже даже снова начали печатать в журналах и газетах, но орденов они всё-таки лишились. Года три тому назад Безыменскому был бы обеспечен орден Ленина, а Афиногенову, на худой конец, – трудовое знамя.

Наконец, обращает на себя внимание тот факт, что орденов не получила целая литературная группа, состоящая преимущественно из поэтов. Я имею в виду бывших пролеткультовцев, людей, действительно, вышедших из пролетарской массы. Ничего действительно выдающегося они не написали, но, конечно, легко могли бы выдержать сравнение с очень многими из нынешних «кавалеров». Среди них были люди даровитые: Герасимов, Казин, Александровский, Плетнёв, Полетаев, и не менее даровитые, вроде Ильи Садофьева. Но за литературную и политическую строптивость, за приверженность к идеям военного коммунизма, за отсутствие подхалимства все они постепенно вытеснены из литературы. Их нигде не печатают, с ними, кажется, даже опасно водить знакомство (очень возможно, что и троцкистский дух им не чужд) – орденов им не дали, за исключением одного из самых безнадёжных – Жарова, который как-то сумел удержаться и ныне удостоен знака почёта. Судьбу их разделил и близкий к ним поэт старшего поколения – Сергей Клычков.

Списки награждаемых, конечно, составлялись в течение известного промежутка времени, и, надо думать, за это время много интриг, происков, протекций и тому подобного было пущено в ход. Подробностей всего этого мы не знаем. Зато лишь награды были официально объявлены, в ряде городов тотчас же были отслужены благодарственные митинги. Состоялись они в Москве, в Петербурге, в Киеве, в Эривани и, разумеется, в Тифлисе, и везде протекали совершенно одинаково: выступления местных орденоносцев, которые объявляли себя польщёнными, гордыми, упоёнными – и давали клятвы не посрамить советской литературы, напрячь усилия, быть достойными оказанного доверия; потом их поздравляли не получившие орденов; потом все вместе составляли письмо к Сталину. Надо заметить, впрочем, что новые кавалеры советских орденов и впрямь имеют основания радоваться: орден есть наилучшее, авторитетнейшее свидетельство благонадёжности. Он охраняет от нападок, он даёт преимущества в достижении житейских благ. (Если не ошибаемся, недавно была издана специальная инструкция о том, какие прибавки к жалованью должны делаться обладателям того или иного ордена, причём орден Ленина даёт право на прибавку в размере целых ста процентов).

Не ограничиваясь выступлениями на митингах, многие награждённые сочли полезным выразить свою благодарность и в печати. Зощенко пишет, что правительство, пожаловав ему орден, исполнило «волю народа». Серафимович объявляет, что настал «праздник творчества». Б. Ромашев божится, что ему «хочется работать ещё глубже, шире, смелее» (я должен признаться, что не знаю, чего он до сих пор наработал). Павел Антокольский, которого «неожиданная награда» (насчет неожиданности он присочинил) «потрясла», объявляет, что орденоносцы «гордятся друг другом». Мариэтта Шагинян, охваченная «теплотой и счастьем», «вносит предложение» работать более продуманно и тщательно. Юрий Герман написал целый фельетон о том, как «один московский писатель» был в Петербурге и как жена позвонила ему из Москвы по телефону, чтобы сообщить «нежданную» весть о награждении. Писатель, классическим манером, «опершися на гранит», стоит на невской набережной и мыслит: о судьбах родины, о Сталине, о том, каково теперь другим награждённым, которые находятся далеко, и ещё не знают о счастии, выпавшем на их долю. Вера Инбер, признавшись в стихах, что её перо давно принадлежит родине, объявляет, что отныне готова пожертвовать и жизнью (жаль, что она не пожертвовала плохой рифмой «ведома – готова»). Асеев тоже не утерпел – бряцнул на лире:

Вколото

эмаль и золото

Не только в мой пиджачный лацкан,

Пыланьем ордена,

вниманьем родины

Весь труд писательский возвышен и обласкан.

В конце же концов, всё это и жалко, и смешно, и грустно до последней степени.

Владислав Ходасевич[i]

«Возрождение» (Париж). № 4171, 17 февраля 1939 года.

Примечание:

[i] Ходасевич Владислав-Фелициан Фелицианович (1886-1939) – русский поэт, переводчик, критик, мемуарист и историк литературы, пушкинист. Выходец из семьи минских мещан. Отец был учителем, мать – дочерью известного еврейского литератора Я. Брафмана, впоследствии перешедшего с семьёй в православие (1858) и посвятившего дальнейшую жизнь «реформе еврейского быта» с христианских позиций. Она была отдана в польскую семью и воспитывалась ревностной католичкой.

Будущий поэт окончил 3-ю московскую гимназию, учился в МГУ на юридическом и историко-филологическом факультетах, но курса не окончил. С середины 1900-х годов Ходасевич находился в гуще литературной московской жизни, выпустил ряд поэтических сборников.

В годы Первой мировой войны получил «белый билет» по состоянию здоровья и работал в «Русских ведомостях», «Утре России», в «Новой жизни».

В 1917 году Ходасевич с восторгом принял Февральскую революцию и поначалу согласился сотрудничать с большевиками после Октябрьской революции, но быстро пришёл к выводу, что «при большевиках литературная деятельность невозможна», и решил «писать разве лишь для себя». В 1918 году совместно с Лейбом Яффе издал книгу «Еврейская антология. Сборник молодой еврейской поэзии». Работал секретарём третейского суда, вёл занятия в литературной студии московского Пролеткульта. В 1918-1920 заведовал московским отделением издательства «Всемирная литература», основанного М. Горьким.

В 1922 году уехал за границу. Позже, уже в эмиграции, в одном из редких интервью Н. Городецкой «В гостях у Ходасевича» (1931) поэт говорил о ситуации с литературой в советской России:

«Подмена русского лица лицом, так сказать, интернациональным совершается в угоду большевикам и обычно прикрывается возвышенным принципом «аполитичности». На самом же деле – просто хотят создать нерусскую поэзию на русском языке. Но нерусской поэзии нет и не будет места ни в русской литературе, ни в самой будущей России».

В 1922-1925 (с перерывами) жил в семье Горького (в том числе в Сорренто), которого высоко ценил как личность (но не как писателя), признавал его авторитет, видел в нём гаранта гипотетического возвращения на родину, но знал и слабые свойства характера Горького, из которых самым уязвимым считал «крайне запутанное отношение к правде и лжи, которое обозначилось очень рано и оказало решительное воздействие как на его творчество, так и на всю его жизнь».

Из статьи Н. Волковыского «Вл. Ходасевич в советской обстановке» (1939):

«У меня лично, — писал Владислав Фелицианович, — с Горьким все кончено. Личные наши отношения не омрачались до самого моего отъезда из Сорренто (в апреле 1925 г.). Но после отъезда мы обменялись двумя-тремя «горькими» письмами на тему исключительно общественного характера. А потом я перестал ему отвечать. Если бы он был частным человеком, я бы с ним не порвал. Но Горький-общественник мне стал нестерпим смесью лжи с глупостью».

В 1925 году Ходасевич с женой Н. Берберовой переехали в Париж, поэт печатался в газетах «Дни», «Последние новости» и др. С февраля1927 года до конца жизни возглавлял литературный отдел газеты «Возрождение», и вскоре стал ведущим критиком литературы русского зарубежья.

Последние годы Ходасевич жил в Булонь-Бийанкуре под Парижем. Умер 14 июня 1939 года после операции. Чин отпевания совершил о. Михаил Недоточин 16 июня 1939 года в русском греко-католическом храме Святой Троицы в присутствии видных деятелей эмиграции. Похоронен на кладбище Пьер Гренье в Булонь-Бийанкуре.

Один из многих людей, откликнувшихся на смерть поэта, известный литератор Зарубежья Иван Лукаш писал в заметке «Настоящий литератор», опубликованной в газете «Возрождение»: «Именно так, до последнего дыхания, Ходасевич отдал себя России, защищая настоящую русскую литературу, Святой Дух России – да её Духа Святого не похулит никто» (1939).