Процесс о шпионаже
«ПАРИЖСКАЯ ТЕТРАДЬ» получена из Франции вместе с другими историческими артефактами русского рассеяния, возникшего в мире после революции 1917 года. Она собиралась на протяжении многих лет одним русским эмигрантом и представляет собой сборник вырезок из русскоязычных газет и журналов, издаваемых во Франции. Они посвящены осмыслению остросовременной для нынешней России темы: как стало возможным свержение монархии и революция? Также в статьях речь идёт о судьбах Царской Семьи, других членов Династии Романовых, об исторических принципах российской государственности. Газетные вырезки и журнальные публикации читались с превеликим вниманием: они испещрены подчёркиванием красным и синим карандашами. В том, что прославление святых Царских мучеников, в конце концов, состоялось всей полнотой Русской Православной Церкви, есть вклад авторов статей из ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ и её составителя. Благодарю их и помню.
Монархический Париж является неотъемлемой частью Русского мира. Он тесно связан с нашей родиной и питается её живительными силами, выражаемыми понятием Святая Русь. Ныне Россию и Францию, помимо прочего, объединяет молитва Царственным страстотерпцам. Поэтому у франко-российского союза есть будущее.
АНДРЕЙ ХВАЛИН
Публикации первого тома ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ: http://archive-khvalin.ru/category/imperskij-arxiv/parigskaya-tetrad/.
Публикации второго тома ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ-2: http://archive-khvalin.ru/category/imperskij-arxiv/parizhskaya-tetrad-2/.
Публикации третьего тома ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ-3: http://archive-khvalin.ru/category/imperskij-arxiv/parizhskaya-tetrad-3/.
Публикации четвёртого тома ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ-4: https://archive-khvalin.ru/category/imperskij-arxiv/parizhskaya-tetrad-4/
+
В ПАРИЖЕ ПЕРЕД ВОЙНОЙ
Окончательно решившись на войну с Россией, Франция хотела переложить ответственность за неё на Россию.
В конце 1811 года слава императорской Франции достигла апогея. Страна, вознесённая на небывалую высоту победами и завоеваниями, хотела лишь мира и тишины. Но в обществе ползли «военные слухи». Говорили, что император подготовляет новую кампанию против России. Ничего из этих слухов не проникало в газеты. Но шёпотом передавались известия о передвижениях военных частей, направлявшихся в Германию, и тревожные известия приходили из-за границы.
В этой напряжённой атмосфере произвело в Париже значительное впечатление известие о внезапном отъезде некоего знатного русского барина, покинувшего столицу Франции при довольно загадочной обстановке. Речь шла о полковнике Чернышёве, адъютанте и личном друге императора Александра, присланном в Париж с особою дипломатическою миссией и оставшемся при посольстве чем-то в роде военного агента (должности этой тогда не существовало). Чернышёв, впоследствии князь, военный министр и председатель Государственного совета (при императоре Николае Павловиче), имел весьма «плохую прессу» в либеральных кругах русского общества последующей эпохи. Напротив, во Франции о нём сохранилась память как о человеке выдающегося ума, большой жизненной сноровки и крупных дарований.
Чернышёв не был для Наполеона незнакомцем. Они уже встречались ранее (в Вене в 1809 году), причём император, по-видимому, имел основания считать себя в некотором роде «околпаченным» ловким русским молодым придворным и военным. Тем не менее, когда Чернышёв появился в Париже в 1811 году, Наполеон, казалось, принял его благосклонно… А сам Чернышёв пользовался каждым случаем, чтобы подчеркнуть своё почтение к императору и восхищение его личностью, а также его армией… Вдобавок молодой русский военный страстно любил… парижанок.
Он имел при дворе и в свете бурный успех. Его имя связывали с целым рядом женских имен, чуть ли не со всеми знатными красавицами Парижа, не исключая и сестры императора, прекраснейшей Полины Боргезе. Тем не менее за Чернышёвым была установлена слежка — можно думать, по инициативе самого императора. Было обнаружено, что представитель императора Александра встречается иногда в одном безлюдном квартале с неким мелким служащим военного министерства. Но Чернышёв был вовремя предупреждён о грозившей ему опасности (как говорили, одной из бывших благосклонных к нему светских красавиц) и успел, не откладывая, исчезнуть из Парижа (25 февраля 1812 года).
Трудно сказать, насколько серьёзны и обоснованы были тяготевшие над ним подозрения. Уже сама его функция военного агента, т. е. осведомителя своего правительства в области военных вопросов, служила в данном случае презумпцией (т.е. уликой – А.Х.) против него. Да и его быстрое исчезновение из Парижа подтверждало, казалось бы, основательность выдвигаемых против него обвинений. Но, с другой стороны, следует иметь в виду, что Наполеон, уже вполне решившись на войну с Россией, хотел свалить на последнюю ответственность за неё. Он искал предлогов для оправдания своего нападения, тем более что английская пресса обвиняла его в самых чёрных замыслах и преступлениях. Распускались слухи о посланных им в Россию бандитах — с заданием убить императора Александра… В такой обстановке Наполеону было важно установить, что нарушение лояльности не на его стороне, что козни и некорректные действия идут как раз со стороны России. Поэтому для него был интерес поднять шум вокруг имени Чернышёва, то есть даже при отсутствии серьёзных данных – искусственно создать процесс о шпионаже.
* * *
При обыске, сделанном в квартире Чернышёва, нашли вороха любовных писем. Из них Наполеон (он сам руководил дознанием) узнал и о таких «привязанностях» статного русского полковника, о которых ранее и не подозревал. Сохранилось известие, что чтение этой литературы весьма забавляло его. Но он омрачился, когда узнал из неё о близких отношениях Чернышёва к жене одного из главнейших своих сотрудников, имевшего у него ежедневные доклады и бывшего в курсе всех правительственных секретов … Что касается прямых улик, то в квартире Чернышёва не нашли ничего, кроме некоей записки, подписанной литерою «М» и указывающей на какие-то наводящие на подозрения его сношения с её автором. А так как уже ранее собранные по делу нити вели к некоему Мишелю, чиновнику военного министерства, то последнему и было приписано авторство только что упомянутой записки. Следует, однако, отметить, что ни ближайшее начальство Мишеля, ни его сослуживцы не признали, что она написана почерком Мишеля.
Последний был у начальства на отличном счету. Это был тихий и скромный человек, трудолюбивый и исполнительный чиновник. Он был экономен, и его домашний обиход отличался простотой. Кроме казенного содержания, он зарабатывал деньги и на стороне (перепискою бумаг), и постепенно его благосостояние увеличивалось. Он признавался сослуживцам, что имеет сбережения, и давал взаймы некоторым из них… До 1809 года он работал в бюро передвижения войск, но затем был переведён в отдел обмундирования. Здесь ему пришлось иметь дело с поставщиками: отношения, которые, как полагали некоторые его сослуживцы, были для него небезвыгодны.
Кроме высказанного уже выше соображения, что Наполеону был нужен, в начале 1812 года, процесс, бросающий тень на Россию, на «искусственность» возбуждённого против Мишеля дела указывают и другие обстоятельства. Прежде всего бросается в глаза приданная делу широкая огласка. Известно, что все правительства предпочитают вести шпионские дела келейно. Во всяком случае, так обстояло дело в старину, и, что касается Наполеона, то он менее всякого другого, стеснялся нарушать формы судопроизводства. Вдобавок, он имел, в данном случае, полную возможность разрешить дело на путях военной или даже экстраординарной юстиции. Между тем, оно было направлено по общему порядку, то есть передано суду присяжных.
Процесс Мишеля кое в чём сильно напоминает то, что большевики ныне называют «показательным» процессом. В нём прежде всего поражает полное и чистосердечное признание всех подсудимых, прежде всего, главного обвиняемого. Начать с того, что экспертизе не удалось, в сущности, установить и самой основы обвинения, т. е. того, что найденный в квартире Чернышёва документ был написан рукой Мишеля. Однако испуганный — или запуганный — чиновник признал себя его автором на первом же допросе. Что касается дальнейших его признаний, то они были потрясающими. Он признал, что передал Чернышеву полную информацию об организации армии, направляемой в Германию, о числе пехотных дивизий, резервах кавалерии, инженерных и артиллерийских парках, а также сообщил ему имена командующих генералов, начальников дивизий, бригадных командиров и численный состав всех войсковых частей.
И всё же эти подробные показания Мишеля не могли не вызывать некоторых сомнений. Бесспорно, он мог многое знать, пока служил в бюро передвижения войск. Но было уже отмечено выше, что он уже с 1809 года не находился в этом бюро. Между тем, инкриминируемые ему деяния относились к последнему времени, то есть к 1811 и 1812 годам, к эпохе, когда он уже был чиновником отдела обмундирования, где он мог, бесспорно, брать мелкие взятки с поставщиков, но никак не мог почерпать те сведения, которые, по его признанию, он передавал Чернышёву. Так что, для полноты следствия, оказалось необходимым привлечь к нему и других лиц.
В дальнейших показаниях Мишель признался, что получал информацию от некоторых чиновников и канцеляристов других отделов военного министерства. Так, в дело были впутаны чиновник Сажэ (из бюро передвижения войск), чиновник Сальмон и канцелярский служащий Мозес (из других отделов). Все они были допрошены лично министром полиции Савари (незадолго перед тем заменившим знаменитого Фушэ). И все, подобно Мишелю, не отрицали своей вины, т. е. признали факт передачи сведений последнему. Однако – и это тоже напоминает некоторые недавние московские процессы – они упорно утверждали, что не знали цели, с какою Мишель собирал данные сведения и справки. Впрочем, и сам Мишель стремился уменьшить значение своих признаний, то есть смягчить свою вину. Он утверждал, что передавал Чернышёву лишь документы, составленные им самим, на память, и лишь «приблизительные» цифры. При этом он передавал русскому представителю и прямо неверные сведения.
В процесс, как это часто бывает, замешался и некий комический элемент. Так к делу были привлечены две дамы. Дело шло, конечно, не о высокопоставленных корреспондентках Чернышёва, сильно всполошившихся при вести о связанном с его именем процессе о государственной измене (эти дамы получили, с самого начала, самые успокоительные заверения от министерства полиции). К следствию же по делу Мишеля были привлечены две женщины более скромного общественного положения, а именно подруги вышеупомянутых Сажэ и Сальмона: портниха Софья Бадуро и шляпница Виктория Мерсье. Обе дамы также чистосердечно рассказали всё, что знали о сношениях своих поклонников с Мишелем, которого они очень не любили за то, что он расстраивал, неожиданно вызывая их друзей на свидания, проектированные загородные прогулки… Кстати сказать, уже сам факт того, что Сажэ и Сальмон не скрывали своей связи с Мишелем от своих возлюбленных, как бы свидетельствует об искренности их показаний, т. е. подтверждает, что они, действительно, не знали, с какой целью собирает информацию Мишель. Они полагали, что она нужна для поставщиков армии, что Мишель «работал», чтобы им услужить.
Тем менее мог быть в курсе «работы» Мишеля – канцелярист Мозес. Этот совершенно безграмотный и вдобавок придурковатый человек, носивший кличку «Мирабо» (он был похож лицом на знаменитого трибуна), едва умел читать. Между тем, судя по его собственному признанию, именно ему выпала едва ли не главнейшая роль во всем «деле». Дело в том, что он был даже не столько канцеляристом, сколько «рассыльным». При этом он аккуратно и добросовестно выполнял возлагавшиеся на него поручения. Так, именно он носил к переплетчику два раза в месяц, составлявшиеся для императора секретнейшие сведения о составе армии. Переплётчик Жанэ, при приходе Мозеса, приступал к работе немедленно и в его присутствии. А по окончанию работы, Мозес немедленно же представлял её своему начальству, причём в министерстве отмечалось, как время его ухода, так и время его возвращения с уже переплетёнными документами. И вот из показаний Мозеса неожиданно выяснилось, что они бывали несколько раз в руках Мишеля… Что касается последнего, то его собственные признания шли так далеко, что он утверждал, что находился в сношениях с русским посольством уже начиная с 1805 года. Но подсудимый сильно путал в этом пункте. Брать на себя всевозможные вины было, по-видимому, (как это и ныне имеет место в советской России), системою его зашиты. Однако его давняя государственная измена была столь неправдоподобна, что во время судебного разбирательства прокурор не только не настаивал на ней, но и вообще не касался этого пункта в своей речи… Кстати, этому разбирательству была дана самая широкая огласка. Была даже напечатана и распространена брошюра, подробно излагавшая всё дело. Это обстоятельство вновь подтверждает, что процесс Мишеля преследовал чисто политические цели.
Каковы же были результаты этого процесса?
Присяжные совещались три часа. Уже из этого видно, что, несмотря на обилие «признаний», дело было, как говорится, шито «белыми нитками». В конце концов, они признали Мишеля виновным по всем пунктам обвинения. Таким образом, его система чистосердечного признания оказалась неудачною (как это бывает иногда и в советчине): он был приговорён к смертной казни. Сажэ, Сальмона и Мозеса присяжные не признали виновными в государственной измене, но виновными в извлечении незаконных выгод из своего служебного положения. Суд приговорил Сажэ к выставлению у позорного столба, а Сальмона и Мозеса вчистую оправдал.
С. Троекуров.
«Возрождение» (Париж). № 3975, 21 апреля 1936 года.