Экранизации Л. Толстого

В 1928 году «две России», советская и беженская, как и весь читающий мир, отмечали столетие со дня рождения великого русского писателя Льва Николаевича Толстого. После его смерти прошло всего восемнадцать лет, но в них вместилась февральско-октябрьская революция, вскормленная в том числе и толстовскими идеями; невиданный со времён первохристиан богоборческий террор, достигший ужасающих размеров после убийства святой Царской Семьи; отказ от утопии мировой революции и постепенный возврат к традиционным принципам российской государственности. Празднование 100-летнего юбилея Л.Н. Толстого – крупная веха для осмысления исторического пути России. Тем более, что размаху торжеств соответствовал масштаб личности юбиляра: ведь Толстого даже называли «вторым царём» в России. Настало время посмотреть на первые «плоды просвещения» по-толстовски для страны и народа, что и сделала русская зарубежная мысль.

Минул ещё почти век. Ныне, в преддверии 200-летнего юбилея, можно видеть, как прошли или не прошли проверку временем оценки личности, учения и творчества Льва Толстого столетней давности. А современной России предстоит решить, кого выбрать из двух: Варавву или Иисуса, Помазанника Божьего или Толстого? Царю – царствовать, писателю – писательствовать.

АНДРЕЙ ХВАЛИН

+

БЕСЦЕРЕМОННОСТЬ

Иные западные экранизации толстовских произведений «хуже, чем фельдфебель на месте Вольтера».

Одна русская дама (вероятно, очень милая) говорила, что из всех сочинений Толстого она признаёт только два романа: «Анна Каренина» и «Братья Карамазовы»…

Не знаю, была ли дама «синеасткой» (от синема – кинематограф – А.Х.), но думаю, что была, потому что только люди кинематографа, или как они сами себя называют, – «синеасты», способны на такую беззаботность.

Это удивительно, в самом деле, до чего «синеасты» не любят читать наших классиков, но любят их «крутить». И больше всего иностранцы… Эти иной раз так закрутят, что никаких концов не соберёшь, так что русские зрители могут только от души пожалеть, что всё русское в моде, и что «синеасты» имеют вкус к «Анне Карениной»…

Для нас, русских, просто непонятно:

— Зачем, в самом деле, «крутить» и тратить большие деньги, если «синеаст» произведения автора не читал, быта не знает, людей не чувствует и не понимает и из знаменитого произведения даёт вульгарную и безвкусную переделку?

Я видел как-то в кинематографическом воспроизведении Екатерину Великую: полнотелая дама, в военном мундире и в серой юбке, ходит большими шагами по сцене и беспрерывно делает молодым офицерам гнусные предложения. И оказывается, что это сочинение Александра Пушкина, что так подан «Дубровский».

Видел я кое-что и «из быта великих князей». Оказывается, великие князья ездили по ночам к Дворцовому мосту топить своих незаконнорожденных детей. Князь идёт топить, а городовой ему под козырёк делает.

В последний раз я видел «Воскресение» Толстого, где изображён «мухобойного» типа молодой офицер «Димитрий» и где «русский быт» представлен в самых «реалистических» тонах.

Русские в этой пьесе или пьют, или поют. Всегда пьют и всегда поют. Поют в тюрьме, поют на каторге, поют на этапах, поют в кафешантане (от франц. café chantant — «кафе с пением» — А.Х.), на походе, поют в мирное и военное время, в дождь и в метель.

Особенно здорово поют русские арестанты. Идёт партия по сибирской пустыне в зимнюю стужу, по колено в снегу, и поёт. Звенят кандалы на ногах, спотыкаются ноги в цепях, все полуодеты, почти необуты, все голодны, а поют. И даже так, что чем лютее сибирский мороз, тем охотнее поют.

Очень любят петь и русские офицеры, хотя ещё больше им свойственно пьянство.

Герой «Воскресенья» изображён как отъявленный «мухобой». Зрители почти не видят его в трезвом состоянии. Кафешантан, шампанское, пение, пляска и девицы несомненного поведения. Всегда девицы и всегда офицеры бросают их на диван, и всегда девицы танцуют в таком виде, что «аж деревья гнутся».

Я не беру под свою защиту русского кафешантана – кому же неизвестно, для чего туда ездила молодёжь? Но публичное совершение бесстыдных действий, да ещё с эстрады, в России запрещалось полицией и в кафешантанах.

Впрочем, дело не в кафешантанах, а в том, что автор переделки Толстого так увлёкся «русским пением» и «русской пляской», что испортил всё дело. Зрителю непонятно, почему «мухобой» Димитрий вдруг оказался человеком большой совести? Был «мухобой» и ничто «мухобойственное» не было ему чуждо. И вдруг прямо от кафешантана и пьяных девиц шагнул в царство долга, высшей морали и толстовской совестливости. Никаких психологических иллюстраций пьеса не даёт. Никакой психологической подготовки к такому шагу нет. Есть только «мухобой», который внезапно убежал из кафешантана от пьяной девицы прямо в Сибирь на подвиг …

И вот это окончательно убеждает зрителя, что никакого «воскресения» не было и превращает толстовскую работу в дикую пошлость. А это ведь очень печальное зрелище, когда работу большого художника поправляет своим топором бравый «синеаст». Это, во всяком случае, хуже, чем фельдфебель на месте Вольтера.

Александр Яблоновский[*].

«Возрождение» (Париж). № 2597, 12 июля 1932 года.

Примечание:

[*] Яблоновский Александр Александрович (1870-1934) — русский писатель и редактор. Родился в Елисаветградском уезде Херсонской губернии. По окончании одесской гимназии поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета, где и получил высшее образование. В 1893 г. дебютировал рассказом «Последыши» в журнале «Русское Богатство». Публиковался в «Сыне Отечества» и «Мире Божьем», где в 1901 г. была помещена имевшая большой успех повесть «Гимназисты». В 1903-1905 гг. вёл в журнале «Образование» раздел фельетона под общим заглавием «Родные картины»; с 1904 г. принимал участие в возродившемся «Сыне Отечества»; сотрудничал с журналом «Товарищ». В 1906 г. был приглашён редактировать московскую газету «Русское Слово».

В 1918 году жил в Киеве, публиковался как фельетонист в газетах «Утро», «Вечер» и «Киевская мысль». В январе 1919 года, во время петлюровской оккупации Киева, перебрался в Одессу, где в марте стал одним из учредителей и сотрудников газеты «Наше слово». Приехав в Ростов-на-Дону, стал сотрудничать с местными изданиями «Парус» и др. В марте 1920 года, во время эвакуации частей ВСЮР, был вывезен из Новороссийска в Египет.

Из Каира переехал в 1921 году в Берлин. Сотрудничал с берлинскими эмигрантскими изданиями («Руль» и др.) и с парижской газетой «Общее дело». В 1925 году из Берлина переехал в Париж. Публиковался в газетах «Возрождение» (Париж), «Сегодня» (Рига), «Эхо» (Ковно). На Первом съезде эмигрантских писателей (Белград, 1928) был избран председателем Совета Союза русских писателей и журналистов стран русского рассеяния.

Умер 3 июля 1934 года. Похоронен на кладбище в парижском пригороде Исси-ле-Мулино.