Босяцкие бояре

Первая мировая и гражданская война разделила Россию на советскую и зарубежную. В историографии период между двумя мировыми войнами получил наименование INTERBELLUM или, по-русски, МЕЖВОЙНА. Осмыслению русской национальной зарубежной мыслью процессов и событий, приведших к грандиозным военным столкновениям в истории человечества, их урокам и последствиям посвящен новый проект «Имперского архива» INTERBELLUM/МЕЖВОЙНА. Для свободной мысли нет железного занавеса, и дух дышит, где хочет.

АНДРЕЙ ХВАЛИН

+

КОММУНИСТИЧЕСКОЕ ДВОРЯНСТВО

Новое служилое «дворянство» с самого начала оказалось

развращённым и с уголовной моралью.

В воскресном номере нашей газеты читатель мог прочесть статью И.И. Жарновского[1], озаглавленную «Перерождение коммунистической партии»[2] («Возрождение» (Париж). № 943. 1 января 1928 г. См. прим. – А.Х.). Автор с цифрами и документами в руках нарисовал картину превращения коммунистической партии в служилое сословие, невежественное, но очень ревниво относящееся к своим правам советских чиновников, получающих жалованье и пользующихся прочими материальными благами жизни. Эта картина может навести на ряд размышлений о том, является ли такое превращение партии фактом неожиданным для доктрины коммунистической партии, или наоборот вытекающим из неё? Нас этот вопрос интересует с той точки зрения, что если описанный процесс в пределах коммунистической доктрины является нормальным, то он ничего не меняет в наших представлениях о советской власти и о том, что она может быть устранена лишь насильственным путём. Поэтому да не посетует на нас читатель, если мы прибегнем к некоторым цитатам из писаний основателей марксизма и его крайнего течения, российского большевизма.

Энгельс писал Бебелю: «Пролетариат нуждается в овладении государством не в интересах свободы, но в целях истребления своих противников», т. е. буржуазии. После этого, по словам Маркса: «Государством будет пролетариат, организованный в господствующий класс».

Это нужно понимать так, что диктатура пролетариата. т. е. организованный пролетариат будет исчерпывать все государственные функции, ему будут принадлежать все права и все обязанности граждан этого государства; всё же остальное непролетарское население, сохранившее остатки буржуазной психологии, будет существовать вне государства, в качестве массы рабов, управляемых высшим сословием организованного пролетариата.

Накануне большевицкой революции, в 1917 году, Ленин дополнил эту картину следующим образом: «Что касается технического персонала инженеров, агрономов и т. Д., то эти господа, которые сегодня работают под властью капиталистов, завтра будут работать ещё лучше по приказу и под надзором вооружённых рабочих». И дальше он говорит более подробно о том, как должны действовать органы временного коммунистического государства: «Регистрация и контроль, — писал он, — вот необходимые условия для правильного существования коммунистического общества в его первом периоде жизни. Все граждане превращаются в чиновников на жаловании, на службе у государства, олицетворяемого вооружёнными рабочими; все граждане становятся служащими и рабочими единого всеобщего государственного треста». Когда это так случится, то произойдёт то, что Энгельс определил следующими словами: «Пролетариат овладевает государственной властью и обращает все орудия производства в государственную собственность. Этим фактом пролетариат уничтожает сам себя как таковой».

Мы видим из этих цитат, нарочно взятых нами из писаний, предшествовавших большевицкой революции, что планы основателей коммунистической доктрины вполне соответствуют тем фактам, которые описал И. Жарновский в своей статье о «Перерождении коммунистической партии». Он описал превращение коммунистической партии в высшее сословие, служилое, по существу, и управляющее остальным быдлом при помощи вооружённой силы. Главным оружием этого управляющего класса является ГПУ или ЧК. Недаром же Бухарин, как отмечает И. Жарновский, считает самым совершенным типом советского гражданина доброго чекиста. Вероятно, для того, чтобы подчеркнуть, что чекист есть образцовый человек, идеал коммуниста, Сталин назначил министром народного просвещения советского союза главу ГПУ Менжинского. Менжинскому, очевидно, будет теперь вменено в обязанность вводить добрые чекистские нравы, через посредство послушных ему академиков, во всё дело народного просвещения в России, в литературу и в прочие искусства.

Можно ли видеть в этом процессе образования служилого сословия отсутствие, ослабление или наоборот, усиление идеализма? Выше мы установили, что самый процесс соответствует коммунистической идее, всей доктрине. Поэтому можно было бы сказать, что проведение в жизнь идеи не противоречит представлению об идеализме той части руководящих кругов, которые осуществляют план, указанный их доктриной. Но, конечно, в широких коммунистических массах, в пользу которых осуществлялся этот план, во всём деле ничего идеалистического нет. Они заинтересованы в нём денежно, материально, а те постоянные судебные процессы, которые описываются даже в коммунистических газетах, показывают, что новое служилое коммунистическое «дворянство» с самого начала своего существования оказалось развращённым и что уголовные нравы являются для них самым характерным и отличительным признаком их морали. И, конечно, из такого материала никакого высшего сословия создать нельзя, никакой прочностью оно обладать не может и никакой опорой для центральной группы оно служить не в силах. Пока руководящая группа сильна, эта шайка босяцких бояр будет составлять силу правящей группы. В тот день, когда зашатается центральная группа, весь советский аппарат сразу окажется слабым местом советской власти. С этой точки зрения для нас представляет интерес всякая борьба внутри коммунистической партии. Ибо, как отметил в своей статье Жарновский, при каждом кризисе внутри партии, центральный комитет её производит чистку, т.е. выгоняет из партии сторонников оппозиции, уже привыкших к работе, и массами загоняет в партию не тех, кто может быть полезен по своим качествам, а тех, которые готовы за жалование идти на любое грязное дело. Таким образом, высшее коммунистическое сословие, с самого начала порочное, не имеет времени и возможности улучшиться, но постоянно пополняется исключительно порочным материалом. Такова физиономия коммунистической партии, и выводом отсюда является заключение, совсем для нас не новое, что бить коммунистическую партию нужно по голове.

Ю.Ф. Семёнов [3]

«Возрождение» (Париж). № 945, 3 января 1928 г.

Примечание:

[1] Жарновский Иван Иванович (1890-1950) – историк итальянского искусства, сотрудник Эрмитажа между 1919 и 1924 гг. Родился в Санкт-Петербурге, крещён в Римско-католической приходской церкви святой Екатерины на Невском проспекте. В августе 1900 поступил в училище при Реформатских церквах. Выпускники имели право поступить на статскую или военную службу, в русские и зарубежные университеты. В прошении о зачислении на службу в Эрмитаж, датированном декабрём 1914 г., он писал: «Посвятив свою жизнь изучению истории искусств, я пробыл для этой цели в Берлинском и Мюнхенском университетах в течение 4-х лет и работал в музеях, библиотеках и архивах Италии, Германии, Парижа и Петрограда». Также сотрудник Института истории искусства в 1918-1920 гг., в эмиграции с 1924 г. Похоронен на польском кладбище Монморенси в предместье Парижа вместе со второй женой, Евгенией (1891-1971).

[2] ПЕРЕРОЖДЕНИЕ КОМПАРТИИ

1

Программа коммунистической оппозиции была напечатана в Берлине (в немецком переводе) и продавалась там свободно за сорок пфеннигов. Из неё и из многочисленных статей русской зарубежной печати все желающие могли свободно ознакомиться с главными требованиями оппозиции. Не говоря уже о том, что вся «положительная» сторона программы, с её откровенным возвратом к изжитому страной военному коммунизму, не могла встретить никакого сочувствия, даже вся «критическая» часть, в которой иные надеялись найти уничтожающую характеристику сталинского режима, оказалась лишь бледным и ничтожным отзвуком того, что об этом режиме можно и должно было бы сказать. В самом деле, разве жалобы на растущую бюрократизацию партии не кажутся здесь, может быть, и справедливыми, но не очень существенными? Правда, есть и другое. Например, указание на то, что по расчётам на ближайшее пятилетие, сделанным сталинским Госпланом, личное потребление предметов первой необходимости может увеличиться только на 12 проц. Другими словами, и через пять лет советский гражданин будет жить гораздо беднее и хуже, чём в довоенное время. Эта перспектива, действительно, могла бы заставить призадуматься многих советских граждан, если бы не то, что истины, относящиеся к области политической экономии, никогда не имеют политически-ударной силы, пока они не превратились в больно-ощущаемую действительность и не получили хлёсткой и элементарной словесной формулировки. Таким, слишком «академическим» характером грешит (и при том сознательно грешит) вся «критическая» часть оппозиционной программы, боевым лозунгом она ни в каком случае стать не может.

Совсем другое впечатление должно было произвести опубликование некоторых эпизодов большевицкой междоусобицы внутри России. В то время, как за рубежом знали о программах и фактах, жители Совдепии и, в первую голову, члены ВКП питались слухами, передаваемыми шёпотом из уст в уста. Пока в советской печати коммунистические «отцы церкви» Бухарин и Ярославский изобличали ересь оппозиционеров, придерживаясь при этом мудрого советского обычая, как можно меньше сообщать о существе «ереси», дабы не ввести в искушение рядовых партийцев, среди последних ползли и всё разрастались слухи о том, что Троцкий, мол «за крестьян и против террора». Такой неожиданный отголосок могла иметь оппозиционная программа только потому, что, во-первых, она получила очень слабое распространение, во-вторых, потому, что именно эти два вопроса, положение крестьянства и красный террор, не прекращающийся даже к десятой годовщине «окончательно укрепившейся власти», остаются самыми больными вопросами в жизни советской России. Опубликование в «Дискуссионном листке» отрывков речей оппозиционеров должно было немало разочаровать тех из низовых партийцев, которые, в своём неведении, готовы были приписать Троцкому единственно разумную программу. Любопытно, что к числу этих «возможных» сторонников Троцкого в партийной массе принадлежали интеллигенты, некоторая часть «молодняка», не изнурённого душевной (и физической) усталостью зрелых людей, перенесших десять лет советского режима и, конечно, ряд нетерпеливых карьеристов, для которых персональные перемены на верхах открыли бы прямой и лёгкий путь к наживе.

Среди оппозиционных лозунгов есть, однако, один, который должен был найти и действительно нашёл глубокий отзвук во всей стране – это указание на «бюрократическое перерождение партии».

Что советское государство является государством насквозь бюрократическим – этого не отрицали даже сталинцы. Но, со свойственным коммунистам лицемерием, они изображали этот бюрократизм, как «наследие проклятого режима», которое, в лице беспартийных советских служащих (зачастую бывших чиновников) отравляет де существование стране рабочих и крестьян. Усиленно мусируемая «борьба с волокитой и канцелярщиной» должна была отвести внимание обывателей от истинных причин государственного неустройства.

Но оппозиция заговорила о бюрократическом перерождении партии и тем самым затронула самое больное место на партийном теле. И если, по вполне понятным причинам, оппозиция не додумала и не досказала до конца своего положения о «бюрократическом перерождении», то окончательные выводы из него сделает теперь и «беспартийный гражданин». В этом для коммунистов и заключается единственная и вполне реальная опасность оппозиции.

Вопрос, поставленный так, перестаёт быть невинной игрой в «борьбу с канцелярщиной», а становится вопросом общеполитическим. И для того, чтобы его разрешить, большевикам нужно было, быть может, впервые за десять лет, вновь ощутить себя, как активную политическую силу, т. е. партию. И тут сразу же возникло сомнение: да является ли, в своём настоящем виде, коммунистическая партия партией политической, т. е. группировкой людей, одинаково мыслящих, преследующих одинаковые политически цели и добровольно объединившихся в одно целое? Ответ даётся в положении оппозиционной программы: партийная бюрократия сознательно отходит от социалистического строительства.

Могло ли быть иначе? Вся партийная история истекшего десятилетия говорит об этом. С самого начала, принадлежность к коммунистической партии отнюдь не означала исповедывания известного политического credo (убеждения – А.Х.), а чисто персональную принадлежность к правящему и привилегированному сословию. В голодные годы это означало быть сытым, в периоды расстрелов и обысков это гарантировало от разных опасностей и неприятностей. Партийная «масса», составлявшая ничтожный процент населения, кормилась за счёт страны и идти в партию означало сознательно обирать и объедать своих сограждан. Руководители партии так и смотрели на дело. Поэтому в компартии стали возможны явления вообще немыслимые в политическо-партийной жизни: произвольное увеличение или уменьшение количества членов партии. «Ленинский набор» 1923 года и ряд других «внеочередных и срочных» наборов сменялись «чистками»; большевики то пугались своей малочисленности, то, впустив целую толпу голодных ртов, вновь пугались своей многочисленности и выпирали «чуждые партии элементы». Колебания эти происходили чаще всего по тактическим соображениям и являлись верным средством в борьбе с оппозиционными настроениями. Вывод приходится сделать такой: количественная ёмкость компартии очень ограничена. Чем малочисленнее партия, тем жирнее персональный паёк, перепадающий каждому из её членов. Иногда, под напором обстоятельств, приходится впускать толпу, жаждущую попасть в царство молочных рек и кисельных берегов. Но тогда «паёк» оказывается столь тощим, что приходится немедленно приступить к «чистке». В противоположность всем вообще политическим партиям, большее количество членов не усиливает, а ослабляет большевиков.

В партии советских граждан «большевик» и «служащий» давно превратились в синонимы. Вряд ли на всей территории СССР есть хоть один коммунист, не состоящий на государственной службе. Даже «чины» Коминтерна получают жалование на тех же основаниях, из того же источника, и при соблюдении тех же формальностей, что и остальные советские служащие. Казённый паёк, сначала в форме продуктов, затем под видом должности полагается всякому коммунисту. Немудрено, что партия озабочена тем, как преградить доступ желающим вступить в неё, немудрено, что всегда имеется много желающих. И совершенно ясно, какова этическая ценность человеческого материала, которым партия должна пополнять свои ряды.

2.

Если все коммунисты – обязательно служащие, то далеко не все служащие – коммунисты. Между бюрократией партийной и бюрократией просто советской существует большая разница. И отношения между этими двумя группами успели, за минувшее десятилетие, вылиться в очень интересные и полные глубокой поучительности формы. И вряд ли возможно составить себе представление об истинном положении внутри СССР, не уяснив этого, сейчас, быть может, самого важного вопроса.

Понятия о советском «спеце» обычно толкуются заграницей слишком узко. «Спецом», т. е. служащим, подготовленным к специальной работе, является сейчас в России не только инженер, врач, агроном, но и простой бухгалтер, механик, народный учитель. В рядах компартии не найти даже этих скромных специалистов для самых элементарных нужд государственного аппарата. Более того, в виду основных свойств человеческого материала, фатально вступающего в ряды партии, вообще нет и не может быть среди партийцев — трудолюбивых, честных и положительных работников любой специальности и любого ранга. Поэтому, во всех случаях, когда требуется добросовестная работа и элементарная человеческая честность, коммунисты вынуждены прибегать к услугам «беспартийных», даже тогда (или» вернее, именно тогда), когда дело касается важнейших проявлений партийной деятельности. За примерами ходить не далеко. Среди переводчиков центрального бюро Коминтерна (когда оно находилось ещё под началом Зиновьева и, следовательно, пребывало в Петербурге), коммунистов не было. В центральном комитете компартии в Москве был целый ряд должностей, занимаемых беспартийными.

Для всякого, знакомого с этической природой партийцев, ясно, какого рода были эти должности: конечно, такие, которые либо требовали личной порядочности (касательно к деньгам), либо знаний (переводы), либо умения сохранить секрет (личные дела и внутрипартийная конфиденциальная переписка). Наконец, ещё один пример. В петербургской «Правде» отделом иностранной информации заведовали тоже беспартийные. Среди коммунистов всего Петербурга не удалось найти ни одного, который бы соединил знание иностранных языков с достаточной политической подготовкой и, наконец, с общей культурностью, необходимой для рядового журналиста.

Если так обстоят дела в цитаделях чистой партийности, то стоит ли говорить о прочих государственных учреждениях, в которых партийцы представлены в ничтожном меньшинстве и где для них уже давно создана кличка «комдураков». Во всех учреждениях на них справедливо смотрят как на никчёмных дармоедов, неспособных ни к какой работе и существующих только милостью режима.

Но, так как партия требует от своих членов проявления партийной и «общественной» работы, то роль этих служащих коммунистов сводится к «секретной внутренней службе» – шпионству, доносительству, наблюдению за служебной дисциплиной и за благонадёжностью своих товарищей. Каждая комячейка – это зародыш Чеки в любом учреждении, и соответственно с этим служащие коммунисты целиком заняты этим единственно для них доступным делом. В тех случаях (довольно, впрочем, редких), когда коммунист представлен во главе большого учреждения, он ограничивается чисто репрезентативными функциями. Как только он, сдуру, начнёт принимать себя всерьёз и вмешиваться в фактическую работу, то получаются такие скандалы, что приходится, в срочном порядке, заменять его другим, более покладистым.

Есть, впрочем, одна область, в которой коммунисты выказали себя незаменимыми работниками, там они первые и единственные в своём роде. Это область ГПУ. Техника дела и связанное с ним фактическое могущество так увлекло причастных к чему «работников», что ГПУ из послушного орудия в руках партии превратилось в самостоятельную силу вне партии и над ней. Это возвышение ГПУ неминуемо привело бы к конфликту с партийным руководством, если бы не то, что идеология и этика членов компартии исчерпывается слепой верой во всемогущество ГПУ. Ибо огромное, подавляющее число людей с партийным билетом верит не в социализм или коммунизм, даже не в Маркса или Ленина, а просто на просто в ГПУ.

Если большевики когда-то могли претендовать на то, что они являются одной из политических партий рабочего класса, то их десятилетнее властвование над Россией решительно и навсегда разрушило эти иллюзии. Судьбе угодно было, чтобы в первые же годы «диктатуры пролетариата» этот самый совершенно исчез с лица земли русской. Фабрики и заводы приостановились, рабочие разошлись по деревням и вернулись в своё первобытное состояние – крестьянство. Остались только те из рабочих, кто, имея в кармане партийный билет, автоматически из рабочего превращался в советского чиновника. С тех пор, под влиянием Нэпа, понемногу начала возрождаться промышленность и вновь появился пролетариат. Но, несмотря на отчаянные усилия, большевикам никак не удаётся стать «классовой партией» этого пролетариата. Ясно ощущая классовое перерождение партийного организма, большевики, время от времени, широко раскрывают ворота перед «рабочими от станка». Последние идут довольно охотно, но с единственной целью, перестать быть рабочими и сделаться чиновниками. Этого они достигают очень быстро, так что, спустя некоторое время после массового впуска «рабочих от станка», статистическое бюро партии вновь сообщает, что процент членов партии – рабочих сильно сократился, зато опять чудовищно возросло число партийцев совслужащих. Члены «пролетарской» партии ни за что не желают оставаться пролетариями…

Но, «оторвавшись от масс», они, конечно, не в состоянии приспособиться к новой работе и новой, социально более высокой, среде, хотя бы потому, что и в рабочих кругах «коммунистический отбор» происходит по тому же неизбежному для коммунизма признаку этической злокачественности. Поэтому в партклубах, комячейках и комитетах сидят эти самые «комдураки» и, ровно ничего не смысля в деле, начальствуют, культивируют чинопочитание и пребывают в перманентном пароксизме административного восторга.

Десять лет должно было продолжаться это безобразие, чтобы, наконец, даже в самой партии раздались голоса сомнения, да занимаются ли, в самом деле, эти партийные бюрократы «строительством социализма»? Поставить такой вопрос, значит на него и ответить. Что касается простых граждан, то, конечно, никому и в голову не приходило в этом сомневаться; для них «строительство социализма» – одно из многих обязательных, но лишённых всякого смысла слов. Но, если об этом заговорили Троцкий, Зиновьев и Каменев, то положение, действительно, должно быть серьёзно. И, конечно, дело не в «социализме» и не в строительстве, а в том, что бюрократическое перерождение партийного организма зашло так далеко, что наличный состав партийцев уже ни в какой мере не составляет «партии» (как политической силы), а лишь бюрократически организованное сцепление шкурных интересов. Пока «вожди» ежедневно и ежечасно долбили о пролетариате, о «классовом самосознании», о социализме и о прочем, выросло и окрепло новое сословие, не желающее ничего, кроме укрепления и расширения своих сословных прерогатив.

Оппозиция отдала, наконец, себе отчёт в политической опасности этого бюрократического перерождения партии. Но, когда спор разгорелся, и партийным массам пришлось выбирать между Сталиным и Троцким, то они выбрали…. ГПУ, под сенью которого они только могут сохранить свои сословные преимущества. Сталин, «учитывая обстановку», оказался в ближайшем соседстве и союзе с тем же ГПУ и, конечно, «победил». Но, подымая основной вопрос о самой природе компартии, оппозиция забыла об одном: о том, что и она сама кость от кости и плоть от плоти той же компартии, что её представители в течение десяти лет только и делали, что «бюрократизировались», что, наконец, при прямом и активнейшем участии самих же оппозиционеров, выросло это самое «сословие», из которого никому не охота уходить. И достаточно было лёгкой острастки со стороны «большинства», чтобы такие оппозиционные «вожди»», как Зиновьев, Каменев и пр. «приползли на брюхе» и запросили пощады.

Во всей этой склоке оппозиции с большинством ни разу не обнаружилось того, что можно было бы назвать идейной политической борьбой. Была попытка привлечь на свою сторону симпатии части партийцев, но попытка эта кончилась плачевно, ибо, хотя и есть «партийцы», но партии, в политическом смысле этого слова, уже давно нет. Достаточно было пригрозить оппозиционным партийцам переходом на общегражданское положение, чтобы ряды оппозиции сразу поредели.

Первая стадия внутрипартийной склоки закончилась. Временно всё успокоилось. Но яд сомнения в «строительстве социализма» будет бередить ещё не зажившие раны. Впервые в СССР была громко высказана мысль о том, что все официальные заверения о «социализме» являются наглой ложью. Инстинкт сословного самосохранения будет и впредь охранять партийную массу от вредоносных ересей, но эти «ереси» проникают уже в беспартийную массу советских граждан и будут крепнуть по мере того, как в пробуждающейся стране будет расти потребность в политической жизни.

3.

Эти строки уже были написаны, когда большевики обрадовали нас двумя исключительно интересными документами. Первый – это предсмертное письмо Иоффе. Какую роль сыграл этот человек в истории минувшего десятилетия напоминать не приходится. Среди оппозиционеров Иоффе не проявил особой активности: очевидно, по болезни. Но в ряду «имен», которыми щеголяла оппозиция, имя Иоффе было одним из наиболее видных, и пользовалось среди коммунистов большим престижем. Его смерть, являющаяся, по его собственным словам, «протестом борца, который доведён до такого состояния, что никак и ничем на такой позор (исключение Троцкого) реагировать не может», должна была произвести большое впечатление. Но, по странной иронии судьбы, самым интересным местом письма является рассказ Иоффе, как за оппозиционность он был лишён бесплатных лекарств и той медицинской помощи, на которую он, по своему рангу, мог рассчитывать – заграничной поездки в сопровождены семьи и особого, приставленного к его персоне, профессора… И достаточно было, чтобы партия ему отказала в этом, чтобы, почувствовав впервые на собственной шкуре невыносимость российского общегражданского положения, Иоффе пришёл к решению покончить с собой. И тут Иоффе сводит окончательные счёты с партией. «Я, как вам известно, в прошлом отдал не одну тысячу рублей в нашу партию, во всяком случае, больше, чем я стоил партии с тех пор, как революция лишила меня моего состояния…». Поистине, не знаешь, чему тут больше удивляться: тому ли, что Иоффе невыгодно поместил свои деньги в дело «революции», или тому, что идейный коммунист в решительную минуту вспоминает о числящихся за ним старорежимных капиталах. «Перед смертью не лгут!» – патетически восклицает Иоффе. Да, действительно, трудно себе представить исповедь более откровенную в своём наивном цинизме.

И ещё одно. В приписке к письму, Иоффе, обращаясь к Троцкому, говорит: «Я не только даю Вам полнейшую свободу в редактировании моего письма, но даже прошу исключить из него всё то, что Вам покажется лишним, и добавить то, что Вы сочтёте необходимым». Мы не знаем, воспользовался ли Троцкий своим правом, но ясно, что эта приписка лишает письмо силы подлинного документа, в особенности, жуткой непосредственности «предсмертного письма». По-видимому, даже в такой момент Иоффе не смог освободиться от профессиональной привычки советского дипломата, — так составлять письменные документы, чтобы, в случае их обнаружения, всегда можно было бы их выдать за «фальшивку».

«Начало термидорианского периода в нашей партии» Иоффе заметил только тогда, когда ему перестали выдавать бесплатные лекарства. Остальные (Зиновьев, Каменев и др.) сейчас же признали, что «ошиблись». Сословный инстинкт победил первые проблески политического сознания.

А тем временем, великий теоретик этого коммунистического сословия, Бухарин, уже нашёл новую и, нужно признать, блестящую формулу большевицкого «кредо». Последние газеты приводят отрывки из его речи.  «Россия обновилась, Россия переродилась, появился новый тип русского человека — инициативного, подвижного, энергичного, быстро выходящего из любого затруднения; появился новый, пламенный человек. Чекист — наиболее законченный тип такого нового человека».

Очистившись от оппозиционных заблуждений, «партия» получила теперь из авторитетнейших уст новую идеологическую директиву. Эволюция коммунистического сознания, шедшая от примитивного «грабь награбленное», ныне завершена. Найден высший вид человеческого индивидуума — чекиста, как воплощения достижимого на земле совершенства.

И. Жарновский.

«Возрождение» (Париж). № 943, 1 января 1928 г.

[3] Семенов Юлий Фёдорович (1873-1947) – учёный, политический деятель, журналист. Учился на физико-математическом факультете Московского университета, затем продолжил образование в Сорбонне. Доктор физики Парижского университета (1904). После возвращения в Россию читал лекции по физике в Московском коммерческом училище и в Народном университете имени А. Л. Шанявского. Участник I Мировой войны. В 1917 году избран от русского населения в Закавказский сейм. В 1917-1918 годах председатель областного комитета Партии народной свободы в Тифлисе, товарищ (заместитель) председателя Тифлисского русского национального совета. В апреле 1919 года командирован правительством А.И. Деникина в Париж для переговоров с французским правительством, остался в эмиграции. В 1924-1936 годах член Русского комитета объединённых организаций. В 1926 году участвовал в деятельности зарубежного съезда от Национального центра. В 1927-1940 годах – редактор газеты «Возрождение».

Посвящён в масонство в 1922 г. в ложе Астрея. Член-основатель ложи Юпитер, её секретарь в 1926-1928 гг. После ряда антимасонских разоблачительных публикаций в газете «Возрождение», в 1934 г. исключён из рядов масонов. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.