Русское посольство в Париже

«ПАРИЖСКАЯ ТЕТРАДЬ» получена из Франции вместе с другими историческими артефактами русского рассеяния, возникшего в мире после революции 1917 года. Она собиралась на протяжении многих лет одним русским эмигрантом и представляет собой сборник вырезок из русскоязычных газет и журналов, издаваемых во Франции. Они посвящены осмыслению остросовременной для нынешней России темы: как стало возможным свержение монархии и революция? Также в статьях речь идёт о судьбах Царской Семьи, других членов Династии Романовых, об исторических принципах российской государственности. Газетные вырезки и журнальные публикации читались с превеликим вниманием: они испещрены подчёркиванием красным и синим карандашами. В том, что прославление святых Царских мучеников, в конце концов, состоялось всей полнотой Русской Православной Церкви, есть вклад авторов статей из ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ и её составителя. Благодарю их и помню.

Монархический Париж является неотъемлемой частью Русского мира. Он тесно связан с нашей родиной и питается её живительными силами, выражаемыми понятием Святая Русь. Ныне Россию и Францию, помимо прочего, объединяет молитва Царственным страстотерпцам. Поэтому у франко-российского союза есть будущее.

АНДРЕЙ ХВАЛИН

+ 

Публикации первого тома ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ: http://archive-khvalin.ru/category/imperskij-arxiv/parigskaya-tetrad/.

Публикации второго тома ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ-2: http://archive-khvalin.ru/category/imperskij-arxiv/parizhskaya-tetrad-2/.

Публикации третьего тома ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ-3: http://archive-khvalin.ru/category/imperskij-arxiv/parizhskaya-tetrad-3/.

Публикации четвёртого тома ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ-4: https://archive-khvalin.ru/category/imperskij-arxiv/parizhskaya-tetrad-4/

Публикации пятого тома ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ-5: https://archive-khvalin.ru/category/parizhskaya-tetrad-5/ 

+

«НАШЕГО ЦАРЯ НИ С КАКИМ ДРУГИМ НЕ СРАВНИТЬ»

Русское посольство в Париже в 1681 году.

Дипломатические и торговые сношения московского государства с Францией налаживались несравненно медленнее и труднее, чем с другими государствами.

Лишь в царствование Алексея Михайловича в Москве впервые появился французский посланник Де-Гэ-Курменен, тщетно предлагавший заключение торгового договора. С своей стороны, царь Алексей посылал своих представителей в Париж в 1654 и 1668 годах. Но с воцарением Фёдора Алексеевича сношения России с Западом вообще и с Францией, в частности, снова пошли на ущерб. В Москве торжествовала враждебная иностранцам политика Милославских, а во Франции министр иностранных дел Кольбер-Круасси заявлял по поводу вновь возникшей мысли о торговом договоре, что «настроения и взгляды французов совершенно отличны от русских; представляется маловероятным, чтобы две столь противоположные нации могли долго оставаться в согласии; если бы был заключён торговый договор, то он сам собою бы уничтожился».

Прошло целых четыре года со смерти Алексея Михайловича, пока, наконец, царь Фёдор решил снарядить посольство во Францию, Испанию и Англию, чтобы известить властителей этих стран о своём вступлении на престол. Дело это было поручено наместнику Угличскому Петру Потёмкину и думному дьяку Степану Волкову. Потёмкин был человек старый и бывалый: уже в 1668 году он ездил послом в Париж, Мадрид и Лондон, а в 1675 году — к кесарскому двору, в Вену.

О пребывании этого посольства в столице Франции летом 1681 года сохранился чрезвычайно любопытный отчёт, принадлежащий перу некоего саксонского врача Лаврентия Рингубера, выполнявшего по поручению французского правительства роль переводчика при московском посланце.

Сам Рингубер представлял собою весьма интересную фигуру. Он был типичным представителем того класса полу-учёных, полу-авантюристов, которые в то время странствовали по европейским дворам в погоне за фортуной. Он впервые попал в Москву в 1667 году. В качестве ассистента своего сородича Блументроста, сделавшегося впоследствии лейб-медиком царя Алексея и родоначальником плеяды немецких докторов, в течение двухсот лет лечивших Россию. Рингуберу, видимо, очень хорошо жилось в Москве: он сумел втереться в дома многих знатных особ и был, между прочим, организатором знаменитого спектакля, на котором была сыграна перед царём сочинённая Рингубером и пастором Грегори пьеса «Агасвер и Эсфирь», и было положено начало русскому театру. С падением боярина Матвеева, Рингубер был вынужден покинуть Москву, не дополучив причитавшийся ему оклад жалования – 80 рублей – сумму, по-видимому, весьма значительную для рингуберовского бюджета, ибо он не переставал вспоминать о ней до конца своих дней. Зато приобретённые им в Москве знания русского языка и русских нравов принесли ему впоследствии значительную пользу: при дворе саксонского герцога он считался знатоком по всем восточным делам и разрабатывал фантастические проекты о союзе Московии с Абиссинией против турок. Находясь в Париже в 1681 году, он, разумеется, поспешил предложить свои услуги французам для организации приёма варварского посольства.

Посольство Петра Потёмкина вступило в Париж 30 апреля 1681 г. «То был весьма ремаркабельный (в данном случае – пышный, великолепный – А.Х.) въезд», — писал Рингубер саксонскому герцогу, беспощадно перемешивая немецкие слова с французскими и латинскими, «и министры всех иностранных потентатов (т.е. владык, верховных правителей – А.Х.) пришли любоваться им». В первой королевской карете сидели Пётр Потёмкин, маршал д-Эстрэ и заведующий церемониальной частью дю Бонвиль, камер-юнкер Торф и сам Рингубер. В карете королевы помещался Степан Волков, государственный канцлер и три дворянина; в третьей – сын посла, Пётр Петрович Потёмкин, вместе с другими дворянами. Впереди и позади карет скакали верхами трубачи и цимбалисты и все прочие москвитяне, всего около пятидесяти человек. В течение трёх дней посланцев угощали за большим королевским столом.

4 мая наступил, наконец, день аудиенции, которой предшествовали обычные сложные переговоры относительно разработки церемониала. Потёмкин требовал, чтобы в ответном письме, которое должен был ему вручить Людовик XIV, Фёдор Алексеевич титуловался «царским величеством», на что французы резонно возражали, что таковое обращение не соответствует духу французского языка и предлагали написать просто, «ваше величество». Французы отмечали при этом, что сам Людовик вообще не ставит своего титула, не именуя себя ни королём, ни величеством. Но на русских это не произвело никакого впечатления: «нашего царя ни с каким другим не сравнить», — утверждали они.

Гораздо более сложный инцидент возник при отъезде на аудиенцию. Когда за Потёмкиным приехал маршал д-Эстрэ, посол московского царя потребовал, чтобы тот поднялся к нему в верхние покои. Маршал же решительно отказался, настаивая на том, чтобы его встретили на крыльце. Разыгралась комическая сцена: в течение четверти часа Потёмкин оставался на верху лестницы, а маршал внизу, глядя друг на друга. Рингуберу пришлось пустить в ход всю свою дипломатическую ловкость, чтобы побудить Потёмкина спуститься: всё же он упрямо останавливался на каждой ступени. Наконец, почти у самого выхода, Потёмкин предложил маршалу войти в дом, надеясь таким образом «спасти лицо». Но д-Эстрэ перехитрил его: подав ему руку, он незаметным движением перетянул Потёмкина к себе на крыльцо – честь Франции была спасена.

До отъезда ещё было далеко: к изумлению французов, Потёмкин вызвал священника и приказал служить молебен, по обычаю московитов. Наконец, двинулись в путь. Увидя издали Версальский дворец, Потёмкин стал истово креститься, а французы сказали: «Он молится на наш дворец». Во дворе дворца были выстроены полки французской гвардии и швейцарская гвардия. «Петрус Потёмкин стал креститься ещё и сказал, что подобного зрелища не увидит нигде на свете».

Затем началось шествие по залам дворца: впереди шли сто швейцарцев-гвардейцев, неся соболя – царские подарки Людовику. Маршал герцог Дюрас ввёл Потёмкина к королю, восседавшему на троне и окружённому дофином, королевой и всем штатом придворных. Когда посольство приблизилось и отвесило королю свой поклон, Людовик встал и снял свою шляпу. Потёмкин начал свою приветственную речь и сразу осёкся. Среди всеобщего смущения Рингубер шепнул послу: «Если ты не будешь говорить, то придётся говорить мне». Оказалось, Потёмкин умолк из-за того, что король не снял шляпы при произнесении имени и титула его царского величества. Рингубер с трудом его успокоил, объяснив, что король не понимает русского языка.

Сама речь была совершенно банальной: великий государь выражал приветствие христианнейшему и непобедимому князю Людовику, королю Франции и Наварры, сообщал ему, что он находится в добром здравии со всем своим семейством и того же желает его королевскому величеству. «Что же дальше?», – спросил Людовик XIV, но дальше ничего не последовало. Началась передача подарков: соболя были разложены перед троном. Затем Потёмкину и двенадцати лицам свиты было разрешено поцеловать руку короля. Потёмкин потребовал, чтобы эта милость была распространена и на всех остальных лиц его свиты, но согласия короля на это не последовало, к большому огорчению Потёмкина и его спутников, уверявших, что лишь те, кто целовали руку короля, получат подарки, а «другим ничего не будет пожаловано».

Не обошлось без трений и на банкете, устроенном вслед за этим придворными чинами в честь московского посольства. Потёмкин не пожелал пить за здоровье короля, требуя, чтобы сперва была провозглашена здравица в честь царя. Чтобы примирить спорящих, было решено не пить ни за того, ни за другого. Но наиболее серьёзное разногласие возникло на следующий день, когда должно было начаться деловое совещание по вопросу о заключении торгового договора у министра Кольбера-Круасси. Потёмкин наотрез отказался от посещения министра, заявив, что ему приказано ходить к одному лишь королю. Тщетно ему пытались разъяснить, что Кольбер живёт в флигеле королевского дворца и что таким образом приём будет происходить под кровом Людовика. По осмотре местности выяснилось, что кабинет Кольбера не сообщается внутренним ходом с залами дворца: вход к нему шёл с особого крыльца. После этого все дальнейшие аргументы оказались бессильными. Потёмкин твердил всё одно и то же, что он желает предстать перед ясными очами короля, и его пришлось отвезти обратно в Париж.

На следующий день упрямый посол Москвы торжествовал победу. Его снова привезли в Версаль, причём по дороге он всё спрашивал: «Почему король изволит на него гневаться?». Но после часового ожидания ему было сообщено, что король просит его к себе. От радостного волнения Потёмкин расплакался и быстрыми шагами взбежал по лестнице, ведущей к тронной зале. Король ласково принял Потёмкина и спросил его доволен ли он? Потёмкин ответил, что предстать перед ясны очи короля ему доставляет большую радость, чем все трактаты и договоры. После этого король предложил Потёмкину отправиться к Кольберу, «ибо такова моя воля» — и Потёмкин радостно согласился. Началу переговоров предшествовал, однако, осмотр садов и фонтанов. Москвитяне были в восторге: «Если бы сам царь Соломон вернулся на землю, — сказал Рингуберу Потёмкин, — он не мог бы устроить всё лучше, чем ваш король». Замечание это было передано Людовику, которому оно, кстати сказать, доставило большое удовольствие. Жена дофина сентенциозно заметила, что «москвитянин совершенно прав».

Деловая часть миссии Петра Потёмкина не дала, впрочем, особых результатов. Русские настаивали на отправке французских купцов в Архангельск, где могли бы летом обменивать любой товар, за исключением водки и табаку, на золотые монеты и талеры. Предложили они также на обсуждение французов ставки таможенных пошлин, которые взимались бы за привезённые из Франции вино, сахар и варенье. Французам был обещан радушный приём и всяческая защита. Вопрос о приезде русских во Францию (в противоположность переговорам 1668 года) на этот раз вовсе не поднимался. Со стороны французов последовал сдержанный ответ. Кольбер заявил, что до заключения договора, надо будет выждать результатов первых поездок французов в Архангельск, если таковые последуют.

11 мая, основательно осмотрев все достопримечательности Парижа, русское посольство предстало перед Людовиком для прощальной аудиенции. Король пожаловал Потёмкину, его сыну и Волков свой портрет, изукрашенный бриллиантами, разные золотые и серебряные украшения для платья и ценные гобелены. Остальным дворянам были пожалованы золотые и серебряные монеты. Общая ценность подарков Людовика трижды превышала стоимость полученных им соболей. На прощание Людовик заявил, что он, вероятно, вскоре пошлёт своего представителя в Москву. Но этому проекту было суждено осуществиться лишь много позже, после того, как Пётр Великий окончательно сумел «прорубить окно в Европу».

К. Грюнвальд[*]

«Возрождение» (Париж). № 2593, 8 июля 1932 г. 

Примечание:

[*] Грюнвальд Константин Константинович, фон (1881-1976) — дипломат, историк, журналист, масон. До революции чиновник Министерства финансов. С 1919 г. в эмиграции в Лондоне, управляющий делами Русского торгово-промышленного союза, с 1921 г. в Париже, журналист, сотрудник «Возрождения», «Иллюстрированной России» и др. По окончанию Второй мировой войны – сотрудник «Русских новостей». После 1945 г. принял советское подданство.