Царский бессмертный полк
Первая мировая и гражданская война разделила Россию на советскую и зарубежную. В историографии период между двумя мировыми войнами получил наименование INTERBELLUM или, по-русски, МЕЖВОЙНА. Осмыслению русской национальной зарубежной мыслью процессов и событий, приведших к грандиозным военным столкновениям в истории человечества, их урокам и последствиям посвящен новый проект «Имперского архива» INTERBELLUM/МЕЖВОЙНА. Для свободной мысли нет железного занавеса, и дух дышит, где хочет.
+
В 1939 году, в самый канун начала Второй мировой войны, газета «Русский инвалид» (Париж) выпустила специальный номер, посвящённый 25-летию вступления России в Великую мировую войну 1914-1918 гг., в материалах которого раскрывается смысл и значение этого грандиозного события в государственном, военном и общественном значении.
Авторы и составители спецвыпуска «Русского инвалида» исходили из общего принципа: «Ни один Венценосный Глава и ни один из народов, ввергнутых в войну, не были повинны в страшной катастрофе. Не считаясь с потоками крови и величайшими мировыми потрясениями, войну эту подготовили и вызвали интернациональные силы для достижения своего господства над всеми нациями. Первою жертвой Mиpoвой бойни явилась Россия. Но не в честной битве с внешним врагом, а обманом и изменою была сломлена её многовековая мощь. Победителем оказался интернационал, и доныне гнетущий и терзающий народы Poccии. Но не сложили оружия перед палачами нашей Родины многие Участники Mиpoвой войны, продолжая и до сего времени вести героическую борьбу во имя избавления её от изуверского ига».
Публикуя некоторые статьи из того памятного спецвыпуска парижского издания, редакция «Имперского архива» считает, что в них есть мысли и выводы актуальные для нынешнего положения России.
АНДРЕЙ ХВАЛИН
+
ГОСУДАРЕВ СМОТР
«Отчего у Государя было такое грустное лицо и такая скорбь в глазах?».
Месяц плывёт по ночным облакам. Кругом тишина; дремлет Ванвский парк; в прозрачном сумраке вдали холмы Шатийона. Ровной волной доносится гул огромного города. Париж горит в бесчисленных огнях.
У раскрытого окна я перелистываю пожелтевшие сухие листы старой тетради. Выцвели страницы, потускнели и стёрлись карандашный строчки. Скользят глаза и, как бледные тени встают, иногда почти неживые, давно позабытые картины былой жизни, – события Великой Войны.
Всё прошло, отшумело, умерло и нет уже больше тех чувств, что волновали тогда; нет тех людей, что жили, горели, страдали и, так же как я, не думали вовсе о смерти, хотя она кружилась вокруг.
Четверть века назад (статья опубликована в 1939 г. – А.Х.), как началась эта страшная полоса жизни. Стояла такая же тихая звёздная ночь. В тенистых лесах, что на десятки вёрст окружали наш полк, была мёртвая, зачарованная темень и тишь. И сладко было, и жутко было в сонном дремотном старом лесу.
«Всадники, други, в поход собирайтесь,
Радостный звук вас ко славе зовёт…» –
пели в ту полночь медные трубы марш войны, гимн победы.
Мир произнёс страшное слово «война» и не узнал себя на другой день.
Помню живо и мучительно больно только первую кровь и первую смерть. Потом … потом было много крови и тысячи мёртвых. «За Царя и за родину славно и смерть принять».
Шелестят жёлтые сухие страницы. Бегут перед глазами неровные строчки. Не всё разбираю, — стёрло их время; не всё понимаю, как будто читаю чужие записки не о своих переживаниях.
Но вот твёрдым почерком, крупными буквами, по середине страницы: «Отчего у Государя было такое грустное лицо и такая скорбь в глазах?».
И почти мгновенно вспыхивает на экране памяти (мы помним всё яркое сильнее) последней смотр Государев.
«Апрель. Весна. Горячее солнце жжёт с бездонного, помолодевшегo голубого неба. Распустились вербы; поля покрылись зелёным, изумрудным ковром.
Завтра утром идём на смотр Государя. Сегодня чистились и приводили себя в порядок. Мои офицеры и казаки находятся в приподнятом возбуждённом настроении. Это заметно, – с каким старанием казаки наводили лоск на сёдла и уздечки и с каким усердием чистили лошадей и даже тёрли копыта и подковы.
Прапорщик Чекин сказал восторженно: «Господин есаул, для меня — это будет самый светлый день. Увидеть в лицо Государя, — это большая, такая большая радость. После этого и умереть можно. Но прежде, конечно, подвиг и беленький крестик на грудь…».
У Чекина тонкие черты юношеского свежего лица; чуть-чуть пробивается на губах золотистый пушок. Он ещё почти мальчик, ещё вчерашний кадет, глаза блестят у него по-мальчишески. Он из военной семьи, и всё военное для него величественно и свято.
— Георгиевский крест получить неплохо, — солидно баском резонёрствует другой мой офицер — прапорщик Оленин. Он – гимназист, плотнее и спокойнее Чекина и потому кажется старше, хотя они однолетки. — Я беленький крестик хочу носить сам. Недурно, конечно, и деревянный в степи на могилу, да об этом я не думаю. Об этом позаботятся другие…
К югу от г. Хотина вдоль шоссе на Новоселицу раскинулось широкое, твёрдое, непаханое поле.
С утра сюда стекались войска: по всем дорогам из окрестных деревень шла твёрдым шагом царица полей — пехота в серых шинелях, сверкая на солнце штыками, суровая и загадочная. Тут же громыхала тяжестью колёс артиллерия и лёгким аллюром двигалась стройная конница, — III-й корпус графа Келлера.
«И так победно шли полки,
Знамена гордо развевались,
Струились молнией штыки
И барабаны заливались.
Несметно было их число…».
А в небе стрекотали, кружась, аэропланы.
И чем больше серело ожившее обширное поле и покрывалось христолюбивым Российским воинством, тем сильнее нарастало чувство какого-то неизъяснимого, возбуждённого, дикого восторга.
Вероятно, под влиянием таких вот именно чувств старый фельдмаршал Суворов пел петухом и в упоении кричал своим чудо-богатырям: «Помилуй Бог, братцы, — мы русские…».
Войска были построены покоем (т.е. буквой «П» — А.Х.). Южный фас занимала конница. Всего, надо думать, здесь собралось до ста тысяч людей. В одиннадцать часов прибыл Император.
На правом фланге пехоты заиграли встречный марш, потом загремело могучее солдатское «ура». И по мере того, как Государь объезжал строй, увеличивался этот победный неистовый крик. Скоро он достиг огромной потрясающей силы; десятки тысяч людей кричали непрерывно с разливом «Ура-а-а-а».
Государь ехал шагом на белой лошади. Сзади за ним следовала блестящая, многочисленная свита. Тут был желчный и сухой генерал Брусилов, белый как лунь ген. Лечицкий, высокий великан в высокой сибирской папахе граф Келлер, розовый и благообразный граф Баранцев — командир 11-го корпуса и с десяток других военачальников, которых я не знал.
Лицо у Государя было нездоровое, утомлённое, озабоченное и, показалось мне, печальное. Своими прекрасными глазами он внимательно смотрел в каждого из нас, как будто читал нашу судьбу, как будто заглядывал каждому в душу.
И под действием этих лучистых, ласковых Государевых глаз в душе творилось что-то необыкновенное, большое и прекрасное. В ней поднимались самые высокие, чистые, благородные чувства: горячая любовь к своему Царю, жажда великого подвига во имя Царя, во имя родины.
«Сильный Державный
Царствуй на славу нам,
Царствуй на страх врагам,
Царь православный.
БОЖЕ, ЦАРЯ ХРАНИ».
— пела душа, пело сердце, пело всё существо.
И когда я взглянул потом на Чекина, у него были на глазах застывшие слёзы.
— Отчего у Государя было такое грустное лицо и такая скорбь в глазах? — спросил Чекин после смотра.
— Малая семья — малая забота; большая семья — большая забота. А у Государя огромная империя и эта тяжкая долгая война, — ответил ему мой вахмистр — старый казак Голяков.
+
24 мая 9-я армия перешла в наступление. После первой конной атаки на австрийскую пехоту не вернулся прапорщик Оленин. Его золотистый конь прибежал один, и седло, залитое кровью, мы отправили на Дон к отцу.
Через неделю в Карпатских предгорьях пал смертью храбрых прапорщик Чекин. А через день у г. Куты австрийская пуля проехалась по моей голове.
Как чистая свеча перед алтарём сгорели два моих юных соратника. Да будет вечная слава и вечная память павшим за Родину.
С. Позднышев.
«Русский инвалид» (Париж). № 136-137. 1939.07.20.