Фикции легитимизма-2

Первая мировая и гражданская война разделила Россию на советскую и зарубежную. В историографии период между двумя мировыми войнами получил наименование INTERBELLUM или, по-русски, МЕЖВОЙНА. Осмыслению русской национальной зарубежной мыслью процессов и событий, приведших к грандиозным военным столкновениям в истории человечества, их урокам и последствиям посвящен новый проект «Имперского архива» INTERBELLUM/МЕЖВОЙНА. Для свободной мысли нет железного занавеса, и дух дышит, где хочет.

АНДРЕЙ ХВАЛИН

+

Часть первая (https://archive-khvalin.ru/fikcii-legitimizma/) 

ЕЩЁ О ЛЕГИТИМНЫХ ФИКЦИЯХ

«Очень небесполезно русским людям вглядеться в прошлое

отечественного легитимизма».

Часть вторая.

Низверженный в Петергофе и убитый в Ропше, Пётр Фёдорович начал царствовать властно и грозно после своей смерти. Подобно тому, как некогда царевич Дмитрий посмертно потряс Русь «Литовским разореньем», так призрак Петра III вооружил «легитимною фикцией» самозванщину ХVIII века, высшею точкой развития которой был Пугачевский бунт. В СССР теперь справляют 150-летие Пугачёвщины (статья опубликована в 1925 г. – А.Х.), как народной классовой революции. Но, собственно говоря, большевики празднуют «чужому престолу»: за счёт принципа, как раз им наиболее враждебного. Они закрывают глаза на то, что эта революция протекала под белыми знаменами с восьмиконечным крестом и возглавлялась именем законного императора – redivini et ultoris[i] — призвавшего верную ему часть народа на защиту своих прав, нарушенных узурпацией. Как носитель «легитимной фикции», Пугачёв был даже в более выгодном положении против Екатерины, чем Дмитрий против Бориса Годунова и Тушинский Вор против Василия Шуйского, так как Борис и Василий были народом избранные цари, тогда как Екатерину сделал царицей пронунциамент (т.е. военный мятеж – А.Х.) Измайловского полка.

Но именно пугачёвщина выявляет двигательную слабость «легитимной фикции», как политического (выделено в тексте – А.Х.) орудия. Её достаточно, чтобы дать предлог, повод и условное знамя подъёму и движению социально — недовольных классов народа. Ещё Бибиков, умнейший из усмирителей Пугачёвщины, сказал, что силён не Пугачёв, сильно всеобщее негодование. То самое, что Пушкин заставил своего предка изъяснять Басманову о рати «царя Дмитрия»: Мы сильны «не войском, нет, не польскою помогой, а мнением, да, мнением народным». Но опыт показал, что твёрдая и желательная стране государственная власть выдерживает натиск «легитимной фикции» даже в самых неблагоприятных условиях. Политически «легитимная фикция» либо вовсе ничего не достигает, либо достигает столь малого и условного, что обходится себе дороже, и — в том и другом случае — погибает бесславно, хотя и с шумом.

Несмотря на «польскую помогу» и на поддержку анархических масс, стекавшихся со всей Руси, «легитимная фикция» ХVII века, самозванщина имени царя Дмитрия, была бессильна одолеть идею выборного царя даже в лице такого плохого её представителя, как Василий Шуйский. Его «обрядом» свели с престола в самый разгар самозванщины, но отнюдь не для того, чтобы пригласить на его место представителя «легитимной фикции», Тушинского Вора. Даже в самое победное время Пугачёва, угрожаемое правительство Екатерины, отнюдь не слепое, ни даже близорукое, продолжало видеть в Пугачёвщине только бунт, а не гражданскую войну, — и было право. Низведением Екатерины с престола в 1773-1775 гг. ради удовольствия видеть на троне Емельяна Ивановича Пугачёва, могли бредить и бахвалиться только спьяну «енаралы» его главного штаба в Берде. Да и то — которые потемнее да глупее. Умные, вроде Творогова, отлично понимали, что игры на Петра Фёдорыча хватит лишь на сильную народную встряску, а затем не о троне надо думать, а лови момент, когда «пора свертывать удочки», как выражается в «Коне Вороном» Савинкова один — на треть герой, на треть палач, на треть скоморох. И, как известно, поймав момент, свернули. Да, заодно уж, также и Емеле голову.

Нет никакого сомнения в том, что Екатерина, подобно Борису Годунову, очень волновалась самозванщиной своего времени. Не только «маркизом Пугачёвым», против которого надо было посылать боевых генералов, до Суворова включительно, с армиями, но и гораздо бледнейшими мельканиями «легитимной фикции», весьма многочисленными в первые два десятилетия её царствования. Но в волнениях её, как и в Борисовых, значительную долю надо отвести на — «жалок тот, чья совесть не чиста». В действительности же, целый ряд реальнейших фактов доказывал Екатерине, как мало была нужна современному ей русскому обществу легитимная идея и, наоборот, как много дорожило это усталое от дворцовых переворотов общество сознанием крепко установившейся, наконец, действенной верховной власти, сохраняющей имя и традицию привычной династии, без внутренних борений и потрясений.

Поразительная легкость «Петербургского действа» настолько открыла Екатерине глаза на выгодность её династической позиции, что она пренебрегла даже очень верным средством ещё укрепить эту позицию, которое предлагал ей Бестужев: выйти замуж вторым браком за легитимного Императора Ивана Антоновича, продолжавшего ещё маяться в Шлиссельбурге. Справедливо рассудила, что обойдётся и без сумасшедшего мужа, да ещё и моложе её на 14 лет, и оставила «Иванушку» в Шлиссельбургском каземате. Там в 1764 г. и зарубили его тюремщики, «по долгу присяги», уберегая узника от освободительной попытки Мировича, после чего уже никаких реальностей к угрозе Екатерине не осталось. Возможны были лишь фикции.

От них же само общество помогало Екатерине отделаться. Алексей Разумовский сжёг документы, свидетельствовавшие его тайный брак с императрицей Елизаветой. Алексей Орлов избавил Екатерину от загадочной особы, известной под титулом княжны Таракановой, принцессы Владимирской, Али-Эмете и др. и, кажется, искренне веровавшей, что она дочь Елизаветы. Исчезновение этой женщины, выкраденной Орловым из Ливорно с такой наглой подлостью, что возмутилась даже Екатерина, для которой он старался, наделало много шума в Европе. Русский мир остался совершенно равнодушным. Из узурпаторши 1762 года Екатерина быстро выросла в царицу безмолвного выбора и признания, нужную и ценную для страны паче всех легитимных претензий. Уже в 1764 г. она имела смелость и возможность публично казнить Мировича за попытку освободить Ивана Антоновича, убийц же последнего лишь убрала на должности вглубь страны, подальше от столичных глаз и разговоров. Если бы надо было, она имела полное право применить к себе слова, которыми в 1606 г. московский посол, кн. Григорий Волконский, возразил на польские угрозы Лжедимитрием: «Хотя бы теперь, когда у нас выбран государь, нашёлся даже и настоящей царевич Димитрий, то ему сесть на Царство силою не можно».

Тени Петра Фёдоровича и Ивана Антоновича смущали Екатерину, как женщину, но едва ли пугали, как царицу. Единственно, что, в её твёрдом положении, оставалось ей запретным — это — уклон от династии, в которую она вошла. Она не смела ни перестать быть Романовою, ни открыть дорогу к трону новой династии. Фаворитов страна прощала ей в каком угодно количестве, о муже и слышать не хотела. И она отвергла брачные требования Григория Орлова, хотя страстно его любила, а тайный брак её с Потёмкиным сохранялся в секрете, куда более строжайшем, чем брак Елизаветы с Разумовским, почти откровенный.

Много натерпевшемуся от иллегитимного правления матери Павлу естественно было установить первым своим законодательным актом легитимный порядок престолонаследия. Но, во-первых, сам Павел уже не считался с этим законом, когда собирался разрушить свою семью и рассадить сыновей кого в Петропавловскую, кого в Шлиссельбургскую крепость, чему помешал только заговор Палена. Во-вторых, в XIX веке история династии сложилась так, что – то воля смерти, то личное нежелание престолонаследников передавали право от старших братьев младшим: Николай I царствовал, за отречением Константина Павловича, Александр III, за смертью Николая Александровича (старшего брата – А.Х.). Убитый большевиками, В.К. Михаил Александрович был дважды наследником престола: за смертью Георгия Александровича — до рождения цесаревича Алексея, и после того, как Николай II в 1917 году отрёкся от престола за себя и за сына своего. Михаил же Александрович, в свою очередь, отрёкся.

В страшных избиениях большевиками погибли сыновья Императора Александра III, внук, четыре внучки и последний брат. Теперь претензия на корону выставлена его племянником, двоюродным братом Императора Николая II, Кириллом Владимировичем. Он уже объявил себя Императором Всероссийским. Я не буду вдаваться в обсуждение общей разумности этой претензии, при небытии монархии в России и неизвестности, в какой форме возродится государство после революционной катастрофы. По моему глубокому убеждению, всякое предрешение этого загадочного будущего — республиканское ли, монархическое ли — есть беспочвенная преждевременность, а уж в особенности, когда претензия основывается исключительно на зыбком «голом праве» Павлова закона, не имея за собою ничего кроме его «буквы».

«Буква» Павлова закона получала иногда удивительные толкования. В царствование Александра II многие политиканы-буквоеды считали обиженным в престолонаследии брата его, Константина Николаевича, на том основании, что Александр Николаевич, хотя и старший, родился (1818), когда отец его Николай Павлович был только великим князем и даже ещё не престолонаследником, а Константин Николаевич явился на свет (1827) уже сыном Императора, как того требует Павлова буква. Император Николай I, который сам тридцать лет помнил, как «легитимное» имя отрекшегося Константина Павловича помогло декабристам поднять военный бунт на Сенатской площади, на смертном одре убеждал сыновей не допустить, чтобы из неправильного толкования «буквы» выросла какая-нибудь опасная «легитимная фикция». Обществу она была известна. Из детства и первой юности сам помню, что Константин Николаевич слыл в Москве заклятым врагом царствующего брата. До такой фантастики, что ему приписывали даже соучастие с революционерами «Народной Воли», и именно тем объясняли удаление Константина Николаевича от дел в первые два года царствования Александра III.

Повторяю ещё раз: в нынешних условиях России, всякая претензия на престолонаследие не более, как праздное упражнение честолюбивой мечты, шьющей шубу из неубитого медведя. И не только праздное, но и вредное, потому что оно мешает прямому, насущному русскому общему делу — объединению патриотических сил для борьбы с большевиками, для освобождения от них России, для возрождения после них России. А потому очень небесполезно русским людям вглядеться в прошлое отечественного легитимизма. Его парадоксальная история покажет им, как неудачны были все опыты подчинять династический выбор узкой мерке, и как тесно и опасно соприкасалась в этих опытах, всякий раз, легитимная претензия с легитимной фикцией.

Александр Амфитеатров[ii].

«Возрождение» (Париж). № 148, 28 октября 1925 г. 

Примечания

[i] Девизом Пугачёвского бунта являлось латинское выражение: ultor et redivivus («воскресший и мстящий»). Первоисточник выражения можно предположить в словах, которые произносит покинутая Энеем Дидона перед тем, как покончить жизнь самоубийством — Вергилий, «Энеида», VI, 625: Éxoriár(e) aliquís nostrís ex óssibus últor .

По утверждению А.С. Пушкина, написавшего историю пугачёвского бунта, Пугачёв, вопреки общему мнению, никогда не чеканил монету с изображением государя Петра III и с надписью: redivivus et ultor (как уверяют иностранные писатели). Безграмотные и полуграмотные бунтовщики не могли вымышлять замысловатые латинские надписи и довольствовались уже готовыми деньгами. (А. С. Пушкин, История Пугачёва (примеч. 13 к V главе).

[ii] Амфитеатров Александр Валентинович (1862-1938) — русский писатель. Отец — Валентин Николаевич Амфитеатров, протоиерей, настоятель Архангельского собора Московского Кремля, мать — Елизавета Ивановна (урождённая Чупрова), дочь мосальского протоиерея Иоанна Филипповича Чупрова. Окончил 6-ю Московскую гимназию (1881) и юридический факультет Императорского Московского университета (1885). В молодости увлекался либеральными и противогосударственными идеями, за что подвергался преследованиям властей. Выехал за границу, где 16 мая 1905 года был посвящён в парижскую масонскую ложу «Космос» № 288, находившуюся под эгидой Великой ложи Франции. Член ложи по 1908 год. О своём масонском периоде оставил сатирические заметки. В 1916 году вернулся в Россию и возглавил отдел публицистики газеты «Русская воля». В конце 1917 года редактировал газету Совета союза казачьих войск «Вольность», в 1917-1918 годах печатал статьи, направленные против большевиков. 23 августа 1921 года эмигрировал с семьёй в Финляндию. С ноября 1921 года по весну 1922 года жил в Праге, затем в Италии. Сотрудничал во многих периодических изданиях русской эмиграции, в том числе «Возрождение» (Париж). Умер 26 февраля 1938 года в Леванто.