Провал пятилетки

ПРОВАЛ ПЯТИЛЕТКИ

Обещания нарушены – близится расплата: русская зарубежная экономическая мысль о строительстве социализма в СССР на обломках Российской империи.

Провал пятилетки – огромный факт не только хозяйственного, но и политического значения. Когда осуществление пятилетки было ещё только в начале, я писал в «Возрождении», что охватившее эмиграцию ощущение какого-то решительного поворота в развитии событий на родине отвечает объективным фактам, что неизбежная ликвидация несбыточного плана будет подготовительным этапом крушения власти.

Это было написано 31-го декабря 1929 года. Выраженные тогда мысли за эти годы подтвердились и теперь допускают уточнение и развитие. Но для того, чтобы судить, что ожидает в ближайшее время Россию, надо знать, чего хотели большевики, заменяя отступление НЭП-а наступлением пятилетки, чего они, значит, не добились, и как приказ о генеральном наступлении был встречен населением.

Приказ о генеральном наступлении был отдан под влиянием чисто политических мотивов. Уясняются эти мотивы из картины, какую представляла Россия в период, непосредственно предшествовавший пуску в ход пятилетки.

Это была картина хозяйственно выздоравливавшей страны – благодаря той полусвободе, какой был НЭП. В крестьянстве быстро и неуклонно складывались крепкие, так наз. «кулацкие» хозяйства, которые становились средоточием деревни – не только экономически, но и политически. Несмотря на всякие притеснения, частник успешно конкурировал с государственной и кооперативной торговлей. Коммунисты, приставленные к хозяйству, которое было приказано вести по архибуржуазным принципам, быстро перерождались. В студенчестве, в старших классах средней школы явственно чувствовались новые веяния: идеализм, объявленный запретным, отвоёвывал сердца у казённого материализма.

Этого зрелища испугались правящие коммунисты. Они обобщили картину в формулу – «буржуазное перерождение», и эта формула исполнила их трепетом. Неужели же коммунистическая революция завершится внедрением в России буржуазного строя, которого в ней, в сущности, никогда не было? – спрашивали они себя.

Нужно было принять быстрые и энергичные шаги. Нужно было дать перевес социалистическим звеньям хозяйства над индивидуалистическими, укрепить тот класс, который, по учению Маркса, является носителем социалистической идеи – пролетариат. К этому вёл единственный путь – путь спешного насаждения промышленности. Так получается политический ключ к основной формуле пятилетки, которую можно выразить так: в кратчайший срок, с величайшим напряжением сил, превратить Россию из страны аграрной по преимуществу в страну по преимуществу промышленную.

Эта формула нуждается в пояснении. Идея превращения России из аграрной страны в аграрно-промышленную не есть большевицкая идея. По этому пути, и при том чрезвычайно быстро, шла Россия за последние десятилетия до войны (т.е. Первой мировой – А.Х.). В 1913 г. Россия на три четверти собственными средствами удовлетворяла свою потребность в промышленных товарах и только на одну четверть ввозила их, и при том ввозила преимущественно средства производства (орудия и сырьё).

Специфически большевицким в том варианте программы индустриализации, каким является пятилетка, следует признавать темпы и средства осуществления.

Темпы продиктованы большевикам не интересами страны, а интересами их владычества. Приступая к пятилетке, они с тревогой ставили себе вопрос – успеем ли? Сможем ли мы раньше перевернуть страну, нежели осилят элементы буржуазного перерождения и приведут к политической революции? Индустриализация на курьерских есть, таким образом, лишь одна из форм той защиты завоёванных в октябре (большевицкий переворот 1917 г. – А.Х.) позиций, какой всегда заняты большевики.

Средства осуществления своей легкомысленной фантастичностью не менее характерны для большевиков. Гигантская перестройка затеяна на основании сомнительных теоретических выкладов, несмотря на предостережения служивших не за страх, а за совесть специалистов и группы менее увлекавшихся коммунистов (т. наз. правой оппозиции).

Само собой разумеется, что пятилетка, как способ самозащиты власти, не могла вызвать в населении никакого восторга. Но населению она была преподнесена в другом аспекте. Ему было обещано, что за пять лет станет в два с половиной раза больше промышленных товаров, и в полтора раза больше сельскохозяйственных продуктов, и что все эти товары и продукты будут продаваться на 20 процентов дешевле. Никаких особых жертв для этого, по-видимому, не требовалось. Само собой, по мановению волшебной палочки большевиков, открывших секрет творения капиталов из воздуха, Россия должна была стать сытой, одетой и обутой.

Можно допустить, что такая программа вызвала в своё время известный энтузиазм, отвлекла внимание от неприглядной действительности и побудила кое-кого отдать свои силы на чудесное переустройство страны. Тогда ведь никто не только в зарубежье, но и в России не предвидел, какими путями пойдет осуществление пятилетки, и каких жертв она потребует от народа.

По странной иронии судьбы, пятилетка, которая оказалась новым приступом тяжкой революционной болезни, давно уже переживаемой Россией, вызвала симпатии в известной части эмиграции, т. е. среды, которая по своей природе может иметь только одно назначение – способствовать России выйти из болезни, пойти новыми, здоровыми путями. В эмиграции появились энтузиасты пятилетки, которые, отнюдь не будучи большевиками или даже склонными к примирению с большевиками были готовы усматривать в пятилетке великое достижение. И в таких настроениях поддерживает этих «энтузиастов» кое-кто из приезжих из России, повествуя об энтузиазме, будто бы охватившем там массы.

Я уже сказал, что такой энтузиазм действительно был. Но прошли годы, и радужные надежды, возбужденные пятилеткой, не оправдались. Не наступило конца ни бестоварью, ни голоду, цены не упали, а возросли, условия жизни не улучшились, а ухудшились, свобода личности была окончательно упразднена.

Полным ходом идут сейчас в России машины, настолько полным, что всё острее ставится вопрос об их изнашивании. Но мёртв и лишён смысла этот бег. Он оказывается, как бы целью в себе, тогда как может быть только средством к цели – удовлетворению человеческих потребностей. Отлетел даже от хозяйства животворящий дух, без которого не может быть блага. Даже на хозяйственных делах большевиков лежит явная печать проклятия, неизбежного удела тех, кто отвергает духовную свободу и растопчет в грязь стремление духа ко Всевышнему.

Пусть ещё далеки соблазнённые пятилеткой от полного понимания происшедшего. Но то, что пятилетка реально ничего не дала – этого они не могут не ощущать. И всероссийскому старосте Калинину приходится всё чаще отвечать на недоуменные вопросы – почему всё не лучше, а власти полемизируют с населением, даже с близкими ей комсомольскими кругами. Корреспонденты социалистических изданий всё чаше пишут о внутреннем отходе коммунистических масс от верхушки, а приезжие из России говорят о росте «гидры контрреволюции».

Энтузиазм, вызванный обещаниями авторов пятилетки, несомненно, проходит. Чисто материалистический, этот энтузиазм не мог не разбиться о поражения на экономическом фронте. И в этом – политическое значение отрицательного баланса пятилетки. Энтузиазм, остающийся без исхода, с психологической неизбежностью превращается в ненависть к тем, кто его вызвал. А так как зажжено энтузиазмом было непосредственное окружение власти, то именно в этом окружении и должны сложиться, возрасти и проявиться эмоции ненависти.

Чисто экономические провалы, как показывает опыт, не всегда ведут к политическим крушениям. Но на этот раз экономический провал, как видим, грозит серьёзным психологическим потрясением вокруг сталинского трона. Сырцовский заговор, подавленный осенью 1930 г., может возродиться и привести к результату. Но, конечно, события могут принять и совсем иное течение, непременно определяясь всё же эмоцией ненависти к виновникам бесславного крушения, заставившим энтузиастов столько лет усиленно поработать впустую.

Коммунистический энтузиазм, вопреки мнению зарубежных поклонников пятилетки, не мог непосредственно переключиться в энтузиазм национального строительства. Он должен был сначала переплавиться в антикоммунистическую ненависть, и такой процесс определившимся провалом пятилетки и поставлен на ближайшую историческую очередь.

Но ненависти к власти, как показывает опыт, не хватает для того, чтобы свергнуть власть, охраняемую явной и тайной полицией. Необходим ещё надлом в самой власти, утрата ею веры в самое себя. И вот, такой надлом, такую утрату веры мы и замечаем сейчас в явлениях, сопровождающих «майский поворот» Сталина.

Поворотов в большевицкой политике бывало немало. Но до сих пор они всегда делались открыто и оправдывались доктриной, пусть сомнительной, но способной воздействовать на массы. В 1921 г. Ленин прямо признал, что поторопился, и оправдал НЭП, как отступление, предпринимаемое с целью скопить силы для нового наступления. Он имел мужество призвать к новой жизни «капиталистические силы» (а не только капиталистические формулы и формы) в лице крепкого крестьянства и торгово-промышленных деятелей мелкого калибра. НЭП не был пустой декламацией – это была реальная и увенчавшаяся успехом попытка вернуть силы обескровленному военным коммунизмом хозяйству.

Сталинский поворот 1928-9 гг., поворот к пятилетке, был произведён даже с большей помпой. Доктрина была провозглашена определённая и вразумительная: силы накоплены, потому отступление кончается и начинается наступление с полной уверенностью в успехе.

Не то происходит сейчас. Отступление проводится под прикрытием лживых фраз о полном успехе пятилетки, будто бы позволяющем восстановить рыночную торговлю (тогда как ещё в 1930 г. окончательное её искоренение было объявлено одной из насущнейших задач). Пошла на него власть с явными колебаниями; в этом отношении характерны два факта: принятый ещё 23-го марта декрет об ограничении централизованного снабжения был опубликован только в мае, а свобода торговли хлебными излишками, 6-го мая возвещённая для 1933 г., 20-го мая была разрешена немедленно.

И главное, не возникло никакой доктрины, никакого теоретического обоснования новейшего курса. Всё дело явно сводится к попытке как-то устроиться на развалинах пятилетки – в надежде на чудо.

Да откуда и было взяться доктрине! Сталин коммунистическую деспотию, основанную Лениным, превратил в деспотию восточного типа. У него нет ни штата специалистов, которые помогли целесообразно построить НЭП, ни штата подлинных помощников; есть только без лести преданные ничтожества, посаженные на министерские и генерал-губернаторские посты. Они готовы исполнить всякое приказание «хозяина», но подать ему совет, придумать за него доктрину – это превышает их знания и способности.

Итак, в коммунистическом стане впервые с октября 1917 года, мы видим полный маразм. А кругом поднимаются антиправительственные настроения. Обещания, легкомысленно данные четыре года назад, нарушены. Близится расплата.

Н. С. Тимашев[*].

«Возрождение» (Париж). № 2614, 29 июля 1932 г. 

Примечание:

[*] Тимашев Николай Сергеевич (1886-1970) — русский социолог и правовед, публицист, общественный деятель.

Родился 9 ноября 1886 года в Санкт-Петербурге в семье министра торговли и промышленности С.И. Тимашева. Образование получил в 1-й Санкт-Петербургской классической гимназии, затем — в Императорском Александровском лицее. С 1904 по 1906 годы учился на экономическом отделении Санкт-Петербургского политехнического института. Слушал лекции в Страсбургском университете. В 1914 получил степень магистра права при Санкт-Петербургском университете и приглашён читать в нём лекции. В 1916 году приглашён на должность доцента в Санкт-Петербургский политехнический институт. В 1918 избран профессором экономического отделения института, и вскоре — его деканом.

Октябрьскую революцию не принял. В 1921 году эмигрировал в Финляндию. Жил в Германии, сотрудничал в газете «Руль» и других эмигрантских изданиях, переехал в Чехословакию, куда был приглашён в 1923 году в Пражский университет на должность профессора, а затем и членом Института русской экономики. В 1928 году переехал в Париж, где был помощником редактора парижской газеты «Возрождение» (1928-1936), преподавал в Славянском институте Сорбонны и Франко-русском институте.

Специалист по социологии труда в США, известный российский исследователь масонства О. Платонов пишет о Тимашеве и его коллегах по газете: «Возрождение» стало тайным орудием масонства для осуществления контроля над русским патриотическим движением в эмиграции. Понимая, что невозможно остановить развитие русского патриотического движения, масонские конспираторы стремились его по-своему возглавить и увести в противоположную сторону. В «Возрождении», кроме известного масона Ю. Семенова, активными сотрудниками были не менее известные масоны А. Амфитеатров, И. Лукаш, Л. Любимов, В. Татаринов, Н.С. Тимашев, И.И. Тхоржевский, Н. Чебышев. В своей газете они не стеснялись клеймить «еврейско-масонское засилье», что совсем не мешало им регулярно посещать собрания своих масонских лож». (О. Платонов. В борьбе за Россию. Апология русской эмиграции. «Русский вестник». 06.10.2022: http://www.rv.ru/content.php3?id=14377).

В 1936 году Тимашев приезжает в США для работы в Гарвардском университете. Преподавал также в Фордемском и Калифорнийском университетах. Профессор социологии Фордемского университета (1940–57), где создал факультет социологии. Тимашев был одним из создателей социологии права. Его «Теория социологии» стала классической книгой в этой области и была переведена на несколько языков. В Америке он считался одним из самых выдающихся современных социологов.

В центре общественно-публицистической работы Тимашева стояла тема России, её история, место, судьба и назначение. Он считал, что с первых веков русской истории основы цивилизаций и культур России и Запада были схожими, общей была христианская основа культурного развития. Тимашев писал, что в российской истории был целый ряд явлений, которые говорили о том, что Россию ждало великое будущее. Он доказывал, что революция в России не была ни необходимой, ни неизбежной. В книге «Великое отступление» (The Great Retreat) на основе анализа экономического роста и динамики социально-политической структуры России в 1890-1913 гг. обосновал вывод о том, что, не будь революции 1917 года, Россия к 1940 г. вошла бы в круг наиболее развитых стран мира. На протяжении десятилетий считался активным врагом советской власти. Скончался в Нью-Йорке.