Сын Наполеона-2
«ПАРИЖСКАЯ ТЕТРАДЬ» получена из Франции вместе с другими историческими артефактами русского рассеяния, возникшего в мире после революции 1917 года. Она собиралась на протяжении многих лет одним русским эмигрантом и представляет собой сборник вырезок из русскоязычных газет и журналов, издаваемых во Франции. Они посвящены осмыслению остросовременной для нынешней России темы: как стало возможным свержение монархии и революция? Также в статьях речь идёт о судьбах Царской Семьи, других членов Династии Романовых, об исторических принципах российской государственности. Газетные вырезки и журнальные публикации читались с превеликим вниманием: они испещрены подчёркиванием красным и синим карандашами. В том, что прославление святых Царских мучеников, в конце концов, состоялось всей полнотой Русской Православной Церкви, есть вклад авторов статей из ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ и её составителя. Благодарю их и помню.
Монархический Париж является неотъемлемой частью Русского мира. Он тесно связан с нашей родиной и питается её живительными силами, выражаемыми понятием Святая Русь. Ныне Россию и Францию, помимо прочего, объединяет молитва Царственным страстотерпцам. Поэтому у франко-российского союза есть будущее.
АНДРЕЙ ХВАЛИН
Публикации первого тома ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ: http://archive-khvalin.ru/category/imperskij-arxiv/parigskaya-tetrad/.
Публикации второго тома ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ-2: http://archive-khvalin.ru/category/imperskij-arxiv/parizhskaya-tetrad-2/.
Публикации третьего тома ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ-3: http://archive-khvalin.ru/category/imperskij-arxiv/parizhskaya-tetrad-3/.
Публикации четвёртого тома ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ-4: https://archive-khvalin.ru/category/imperskij-arxiv/parizhskaya-tetrad-4/
Публикации пятого тома ПАРИЖСКОЙ ТЕТРАДИ-5: https://archive-khvalin.ru/category/parizhskaya-tetrad-5/
+
СЫН НАПОЛЕОНА
Легенда и действительность.
Часть первая https://archive-khvalin.ru/syn-napoleona/
Часть вторая
ФРАНЦ, ГЕРЦОГ РЕЙХШТАДТСКИЙ
1.
Сын Наполеона, родившийся 20-го марта 1811 года, при крещении получил имена: Наполеон — Франциск — Иосиф — Карл. Ему был дан титул короля Римского; его крестины, 9-го июня, носили характер большого государственного и народного торжества.
Маленький принц едва ли мог запомнить отца, и сохранить сколько-нибудь ясное воспоминание о парижском периоде жизни. Ему было два года и десять месяцев, когда Наполеон последний раз обнял сына, отправляясь в поход; а через четыре месяца Мария Луиза, с сыном и своей свитой, уже прибыла в Австрию, в Шенбруннский дворец, игравший затем такую роль в истории «орлёнка». «Хорошенький, белокурый мальчик с голубыми глазами, но с чертами, взглядом, упорством и характером своего отца; при хорошем воспитании, из него можно кое-что сделать», — записал эрцгерцог Иоанн о своём первом впечатлении от маленького принца.
Но если сам принц едва ли помнил Францию, при нём были те, кто приложил все усилия, чтобы внушить ему воспоминание о ней. У маленького принца долго оставалась французская свита, во главе с гувернанткой де Монтескиу. Она покинула его только через полтора года, а «няня» – мадам Маршан, и мальчик – спутник игр, Эмиль, – оставались в Вене до весны 1816 года.
Французское окружение принца относилось с плохо скрываемой враждебностью к австрийскому двору, мечтало о возвращении Наполеона, внушало принцу недоверие к его родственникам. Неудивительно поэтому, что в то время, как Мария-Луиза, уехавшая в своё герцогство Парму, уже забыла Наполеона в своём увлечении ген. Нейппергом, четырехлетний сын ещё говорил (во время Ста дней) посланцу Наполеона, прибывшему тайком в Вену, барону Меневалю: «м-сье Мева, скажите ему, что я его очень люблю…».
Трудно обвинять также императора Франца за то, что он, в конце концов, удалил от своего внука, которого искренно любил, его французских приближённых, вносивших рознь между мальчиком и всею той средой, в которой он жил и воспитывался. В 1816 году во Франции царствовали Бурбоны; в полной силе был Священный Союз; и единственной дорогой, казавшейся открытой сыну Наполеона, была карьера принца австрийского императорского дома, к которому он принадлежал со стороны матери. Сухой, нерешительный, и скорее добрый император Франц искренне заботился о судьбе своего внука и, естественно, не мог желать, чтобы мальчик рос врагом Австрии и «претендентом» на французский престол.
Но два года раздвоения между французской свитой принца и австрийским двором, несомненно, уже успели наложить известный отпечаток на душу сына Наполеона, которому было пять лет, когда Вену покинули мадам Маршан и маленький Эмиль.
Ребенок рос не только без отца, но и без матери. Мария-Луиза находилась в Парме; её брак с Наполеоном был торжественно аннулирован папой. Она вступила во второй брак с Нейппергом, при чём официальное признание этого брака состоялось только впоследствии. Мария-Луиза стеснялась своим положением; она только изредка приезжала в Вену; сын её узнал о втором браке своей матери только, когда ему исполнилось 18 лет, уже после смерти Нейпперга. Во всяком случае, мать играла незначительную роль в воспитании маленького Наполеона.
Император Франц желал обеспечить своему внуку достойное положение. Меттерних, который, действительно, относился враждебно ко всему, связанному с именем Наполеона, ставил ему в этом отношении препятствия. Он не допустил, чтобы сын «корсиканца» был назначен наследным принцем пармским, и рекомендовал дать ему титул герцога Буштеградского. Но Мария-Луиза восстала против такого «неудобопроизносимого» имени, и указом 22 июля 1818 года Франц-Иосиф-Карл (имя Наполеон было отброшено) «сын нашей возлюбленной дочери Марии-Луизы» получил титул его светлости, герцога Рейхштадтского.
Воспитателем принца был граф Мориц Дитрихштейн, человек крайне культурный, корректный, знаток музыки и поэзии. В первые годы ему пришлось много бороться с недоверчивой скрытностью своего воспитанника. Мальчику было внушено, что он должен многое помнить, о чём ему не следует говорить с «ними». Он часто задавал поэтому «ехидные» вопросы: «А почему меня звали Римским королём?», «где мой отец? Правда ли, что он преступник?», — и забавлялся смущением отвечавших.
Положение маленького Франца было трудным по существу. Никто не внушал ему вражды к отцу. Наоборот, ему говорили, что он, как сын, должен любить его и молиться за него. Но Наполеон был на острове Св. Елены; но Австрия способствовала его падению. Как было объяснить ребёнку все эти противоречия? Воспитатели в самых сложных случаях отсылали принца к его деду. Император Франц обычно старался отделаться шутками.
В книге Ж. дс Бургуена[1] можно найти много любопытных разговоров, записанных его австрийскими воспитателями, Дитрихштейном и Форести. Граф Дитрихштейн даёт в своих заметках довольно пессимистическую характеристику шестилетнего мальчика:
«Склонность к дурному, желание лгать и большая нечувствительность, поражали меня с самого начала. Это не слабости, это укоренившиеся пороки, которые внушают нам беспокойство. Нет ничего пленительнее его лица и его разговоров, когда он хочет быть любезным; но в нём слишком мало детского, он явно слишком умён для своих лет – не в смысле знаний, но в отношении характера, который не отличается гибкостью. Я имею основание утверждать, что это необыкновенный ребенок».
Учение, игры, охота в окрестностях Вены заполняли жизнь Франца в ближайшие годы. Его любили: новая императрица Каролина-Августа, его дядя эрцгерцог Франц-Карл, жена которого эрцгерцогиня София (мать будущего императора Франца-Иосифа) была другом юношеских лет герцога Рейхштадтского (в «Орлёнке» Ростана она выведена под названием «эрцгерцогини», без имени).
Маленьким герцогом любовались на придворных балах; в это же время, некоторые южноамериканские политики сделали попытку предложить сыну Наполеона корону Аргентины, только что отделившейся от Испании; герцогу было тогда 9 лет; проект этот не встретил серьёзной поддержки ни с чьей стороны.
Совершенно неправильным является представление о том, будто от сына Наполеона скрывали, при его воспитании, историю его отца. Наоборот, герцог Рейхштадтский проявлял всегда самый живой интерес к походам Наполеона, и составил себе целую библиотеку, свыше тысячи томов, из книг по военной истории последних десятилетий. Видное место в этой библиотеке занимали произведения, посвящённые наполеоновской эпохе, в том числе записки Буррьенна, Антомарки, О-Меара, Монтолона, о пребывании Наполеона на Св. Елены; завещание отца было хорошо известно сыну; оно играло видную роль во всей его жизни.
2.
До 1830 года жизнь герцога Рейхштадтского протекала спокойно, без каких-либо заметных событий. Он не имел политического значения, т. к. во Франции, казалось, утвердилась снова исконная монархия и в Европе не ожидалось перемен. Как раз накануне тех событий, которые снова заставили заговорить о сыне Наполеона, ему случилось встретить единственного человека, которому он доверил свои мечты и планы. Граф Прокеш, 35-летний офицер, перешедший на дипломатическую службу, только что прибывший в Вену из Греции, в поисках кандидата на греческий престол остановился мыслью на герцоге Рейхштадтском. По этому случаю, он решил познакомиться с герцогом, на которого произвёл самое лучшее впечатление. Со своей стороны Прокеш был поражён «живостью ума, зрелостью суждений, ясностью мысли и практическим чутьём» 19-летнего сына Наполеона.
Из греческих планов ничего не вышло, но Прокеш стал близким другом герцога. Это был первый человек, которому он решился довериться. Уже через несколько дней знакомства, он спрашивал Прокеша: «Скажите мне правду, стою ли я чего-нибудь, способен ли я на великое будущее, или же я никуда не гожусь. Что вы думаете? Чего вы ждёте от моего будущего?».
В беседе 28 июня 1830 года, пишет Прокеш, «принц открыл мне всю свою душу. В первый раз он говорил со мной об императоре и о дворе самым откровенным, сердечным тоном, но с пониманием, не дающим себя обмануть. Он сказал, что никогда не забывал от кого он родился и где гниёт тело его отца; он развивал различные возможности добиться трона Франции и не сомневался в падении Бурбонов. Он называл меня своим Позой[2], заклинал меня не покидать его и довериться его звезде. Я ему ответил: «Я слышу двадцатилетнего юношу. Обладает ли он последовательной волей? Я вас не знаю». Это недоверие сломило его, он обнял меня и сказал, что оно основательно, что он не заслуживает моего доверия, что он не в праве рассчитывать, чтобы в нём видели сына Наполеона. Я поднял его дух: «Да, мой принц, я хочу быть вашим Позой, но вы не должны походить на Дон Карлоса. Я готов быть вашим, но на двух условиях – на всю жизнь, и для великой жизни».
В беседе на следующий день:
«Мы согласились на том, что военная карьера – единственная достойная сына Наполеона; что всякая слава, достигнутая на этом пути, приблизит его к престолу, что он не должен подобно авантюристу отдаваться партийным раздорам, но ждать, чтобы во Франции «место было очищено». Мы согласились на том, что он должен уважать Австрию, как свою вторую родину, и что вся его жизнь и вся его деятельность должна быть сообразована с интересами Австрии. Он не должен ничем пренебрегать для своего образования и для подготовки к великой роли, для которой он себя предназначал; что ему нужно – это научиться командовать армией. Мы обсуждали опасности, которые могли угрожать Австрии со стороны других государств в случае столь вероятной смерти императора и те услуги, которые он мог бы оказать этой стране и самому себе при таких условиях. Он мечтал, в случае всеобщей войны, если бы ему не удалось привлечь Францию на свою сторону, восстановить Польшу и стать её королём».
Насколько мало планы своего сына знала и понимала Мария-Луиза — показывает следующий факт: в это же самое время, посещая частный музей врача Роллета, она увидела коллекцию бабочек его 11-летнего сына. «Ах, если бы мой сын мог этим заинтересоваться», — сказала она и просила маленького Роллета принести показать герцогу свою коллекцию бабочек. Принц, из внимания к матери и не желая обидеть мальчика, проявил некоторый интерес и задал ему несколько вопросов…
3.
Революция 1830 года, опрокинувшая престол Карла Х-го, в значительной степени была проникнута бонапартистскими настроениями. Если бы на верхах нашёлся достаточно решительный генерал, чтобы провозгласить восстановление империи, он едва ли бы встретил большое сопротивление. Престол Людовика-Филиппа казался непрочным; против него были республиканцы и легитимисты; если бы от него отреклись поклонники империи, положение его стало бы критическим.
Но сын Наполеона находился в Австрии – «в плену у Меттерниха», как думали во Франции, одни считали, что Австрия его не выпустит, другие полагали, что он сам стал подобием австрийского эрцгерцога. Поэтому, хотя в народе мечта о Наполеоне была жива и сильна, никакие влиятельные политические круги не выдвигали кандидатуры герцога Рейхштадтского. Семья Бонапартов, пребывавшая в изгнании, не находила способов войти в общение с сыном Наполеона. Такую попытку взяла на себя молодая женщина, двоюродная сестра герцога, 24-летняя Наполеона-Элиза, графиня Камерата. Она приехала в Вену в октябре 1830 года – вполне легально; австрийские власти решили предоставить ей визу, «чтобы не придавать этой молодой женщине значения, которого она не имеет» (слона Меттерниха).
Графиня Камерата вскоре убедилась, что не так легко заговорить с принцем императорского дома! Она имела несколько раз случай видеть его в придворной ложе венского Бург-театра; она, однажды встретившись с ним около дома его учителя, кинулась, чтобы поцеловать ему руку, но герцог поспешно вошёл в дом. Протомившись в Вене почти месяц, графиня Камерата через одного слугу сумела, наконец, передать принцу письмо (третье, два других пропали). В этом письме графиня спрашивала:
«Хочет ли он действовать, как австрийский эрцгерцог, или как французский принц. В первом случае — выдайте мои письма. Погубив меня, вы наверно приобретете высокое положение, и такое проявление преданности будет вам зачтено в заслугу. Если же вы воспользуетесь моими советами и поступите, как мужчина, тогда, принц, вы увидите, как препятствия уступают перед спокойной и твёрдой волей. Надейтесь только на себя! Не доверяйтесь никому! Во имя страшных мук, на которые короли Европы осудили вашего отца, вспоминая о страданиях изгнанника, которыми они заставили его искупить преступление чрезмерного великодушия к ним же, вспомните, что вы его сын; что его предсмертные взгляды остановились на вашем портрете; проникнитесь этим ужасом, и покарайте их только тем, что вы взойдёте на престол Франции. Воспользуйтесь моими письмами, чтобы меня погубить, мысль о вашей подлости доставит мне больше страданий, чем всё, что мне придётся испытать».
Герцог был крайне смущён, получив это письмо. Страстный и повелительный тон письма ему не нравился. Он подробно обсудил с Прокешом, как ему следует поступить. Кого представляет графиня – только семью Наполеона, или какую-либо влиятельную партию во Франции? Оба пришли к выводу, что необходима осторожность. Герцог ответил письмом следующего содержания:
«Я сегодня получил письмо от 17 ноября; я не понимаю ни его запоздания, ни его содержания, и едва могу разобрать подпись. Судя по почерку, это письмо от дамы. Законы приличия повелевают мне ответить. Вы поймёте, что ни в качестве австрийского эрцгерцога, ни в качестве французского принца, пользуясь выражением вашего письма, я не могу его принять; но честь предписывает мне, сударыня, сообщить, что я не получил двух первых, о которых вы пишете. Это письмо будет немедленно предано пламени, и его содержание, насколько я его угадываю, будет погребено в моей груди. Крайне тронутый Вашими чувствами и благодарный за них, я вас прошу, сударыня, мне больше не писать.
Вена, 25 ноября 1830 года.
Герцог Рейхштадтский».
Герцог, однако, не ограничился этим письмом; он послал к графине Прокеша, который имел с нею продолжительную беседу. Прокеш указывал, что поведение графини может создать только неприятности герцогу, который пользуется полной свободой, хорошо знает историю своего отца, читал все книги с острова Св. Елены. Прокеш также высказал некоторые сомнения о силе той партии, которая готова высказаться в пользу сына императора. Графиня ничего не могла сказать определённого на этот счёт…
Камерата оставалась в Вене ещё почти месяц; ей так и не удалось увидать герцога. Венской полиции были даны инструкции ничем её не беспокоить, чтобы не скомпрометировать герцога в глазах его французских сторонников.
4.
Мечты о французском престоле оказались мечтами! Польское восстание закончилось поражением. Перспективы, внезапно раскрывшиеся перед герцогом Рейхштадтским, снова закрылись; становилось ясно, что в ближайшее время в Европе не произойдёт таких перемен, которые освободили бы сыну Наполеона дорогу к престолу. Обязанности дипломатической службы увели снова из Вены его друга Прокеша.
Указы июльской монархии о восстановлении статуи Наполеона на Вандомской колонне, «наполеоновские» пьесы в парижских театрах, показывали герцогу, как новое французское правительство использует наполеоновскую легенду для своих интересов. В вырезках из газет, хранившихся в бумагах графа Дитрихштейна нашёлся отрывок из «Журналь де Деба» с отчётом о представлении новой пьесы, касавшейся сына Наполеона. (Герцог, вероятно, читал его). В этой пьесе принц, воспитанный «гувернёром ван дер Брютеном и аббатом Замбини», даже не знает имени своего отца. «Когда герцог Рейхштадтский заявляет, — говорилось в отчёте, — что воспитанник Австрии не может царствовать над Францией, аплодисменты со всех концов зала показали, что публика совершенно разделяет это мнение».
Герцог Рейхштадтский начинает увлекаться быстрой верховой ездой. Он совершает большие прогулки верхом по окрестностям Вены, без устали носится через поля от Тиволи до Шенбрунна; все находят, что у него скверный вид. Воспитатель, граф Дитрихштейн, пробует на него воздействовать; но принцу уже 21-й год, им нельзя распоряжаться, как мальчиком.
С другой стороны, слухи о его кутежах решительно опровергаются всеми близкими к нему людьми.
Болезнь принца, лёгкие которого всегда были слабыми, принимает угрожающий характер только в начале 1832 года. Помня завещание своего отца, герцог Рейхштадтский проникается неправильным представлением о том, что он, подобно Наполеону, страдает болезнью печени. Соответственно с этим, долгое время он применяет совершенно неправильное лечение. Только позднее, когда процесс в лёгких стал совершенно явным, герцог некоторое время отдыхает в чистом воздухе Ишля, но вскоре снова возвращается в Вену.
В июне состояние его здоровья настолько ухудшилось, что из Пармы к нему выписывают мать. Мария-Луиза сначала не хочет ехать. Она пишет, что ей трудно отлучиться из Пармы, что её отъезд из ещё незамирённой Италии произведёт плохое впечатление. «Вот о чём люди не думают и чего они не видят; думают только о болезни моего сына в Вене! Не видят того, что происходит здесь, не понимают, что мне невозможно ехать!»… Меттерних, однако, настаивает на её приезде, и Мария-Луиза всё же приезжает в Вену за четыре недели до смерти своего сына.
Июль 1832 года был крайне жарким и удушливым. Герцог почти не мог дышать. Он проводил ночи без сна, почти лишился голоса, впал в полную апатию… В душную ночь с 21 на 22 июля, герцог позвал слугу. Он кричал: «Я тону, я тону». Когда его приподняли, он с трудом выговорил: «Позовите мою мать… уберите этот стол… мне больше ничего не нужно». Спешно вызвали Марию-Луизу. Молодой дворцовый капеллан совершил обряд елеосвящения. Герцог знаками проявлял, что сохраняет сознание; он скончался около 5 часов утра…
5
Трагедия герцога Рейхштадтского была в том, что он был наследником несуществующего царства. Ошибка ростановской легенды в том, что она изображает сына Наполеона французским и только французским принцем. Герцог Рейхштадтский был носителем наполеоновской идеи, менее реальной и более широкой, чем Франция.
Разве соответствует французским традициям идея государства, простирающегося до берегов Балтийского моря, крылом заходящего на Балканы (Иллирийская провинция)? Идея Наполеона была скорее идеей «пан-Европы», Европейской Империи, разделенной на княжества и королевства, управляемые родственниками и свойственниками императора. Для будущих королевских семейств Европейской Империи Наполеон замышлял устроить на Медонской террасе пансионат-питомник для принцев. Всё это рушилось. Остался только мальчик – герцог Рейхштадтский.
Ему не было места в современной ему Европе. Ему не было места и во Франции. Он был легитимным преемником Наполеона – европейского императора. Он не мог считаться законным королём Франции. От своих австрийских предков он унаследовал высокомерное презрение к авантюрам; он был бы хорошим наследником престола – он не мог стать завоевателем, «захватчиком».
Он ждал от жизни слишком многого; он, в то же время, не умел терпеть и бороться шаг за шагом. Когда он сознал, что мечты его несбыточны, он утратил волю к жизни. Тут не было ни убийства, ни самоубийства; было угасание, вызванное тем, что у сына Наполеона ослабела непосредственная жажда жизни. В этом – трагизм его судьбы. Он – обломок рухнувшего здания Европейской империи. И, может быть, правда, что в венской часовне Капуцинов, в усыпальнице правителей, ныне также разрушенной – империи Габсбургов, с её некогда более широкими притязаниями, герцог Рейхштадтский всё же более на месте, чем в церкви Инвалидов, рядом с могилой своего отца.
С. С. Ольденбург[3]
«Возрождение» (Париж). № 2611, 26 июля 1932 г.
Примечания:
[1] Jean de Bourgoing. Le fils de Napoleon. Payot. 1932. P. 391.
[2] Родриго, маркиз ди Поза – персонаж оперы Д. Верди «Дон Карлос» по мотивам одноимённой драмы Шиллера; друг Дона Карлоса – сына короля Испании. Сюжет неоднократно использовался разными авторами и был хорошо известен в европейской литературе.
[3] Ольденбург Сергей Сергеевич (1888-1940) – русский правовед, историк царствования Императора Николая II. Из дворян Лифляндской губернии.
Окончил историко-филологический факультет Московского университета (1911) и юридический факультет Петербургского университета (1914).
По окончании обучения в 1916-1917 гг. служил в бюро по изучению экономической и финансовой жизни западных стран во время войны при общей канцелярии министерства финансов. Не принял октябрьскую революцию 1917 г. В 1918 г. стал участником Белого движения, вступив в Вооруженные силы Юга России. В 1919 г. являлся секретарем редакции газеты «Великая Россия», которая выходила в Ростове-на-Дону. Эмигрировал сначала в Финляндию, затем – в Германию. В 1923 г. перебрался в Париж. В марте 1922 г. стал секретарём Русского Народно-Монархического Союза. Был участником народно-монархического движения. Сотрудничал с газетами «Возрождение», «Россия», «Россия и славянство». В «Русской мысли» часто печатались его политические обзоры.
В историю исторической науки С.С. Ольденбург вошел как историк царствования Императора Николая II. В рамках данного хронологического периода С.С. Ольденбург стремился рассмотреть все аспекты общественной жизни, не ограничиваясь лишь политикой, экономикой или социальной сферой. Это позволяло создать подробную картину жизни в эпоху николаевского царствования. При написании своего главного двухтомного труда «Царствование Императора Николая II» С.С. Ольденбург использовал разнообразные источники: мемуары современников, переписку Государя Николая II, периодические издания, стенограммы заседаний Государственной Думы, документы Временной Чрезвычайной следственной комиссии (ВЧСК) Временного правительства. Кроме того, в распоряжении автора исследования были дубликаты актов Российской империи, которые хранились в Российском посольстве в Париже. Всё это придаёт работе С.С. Ольденбурга научную значимость.
В своих трудах С.С. Ольденбург не выделял Россию в отдельную цивилизацию, он видел в ней часть европейской цивилизации, но ту, которая несколько отличается по формам внутреннего устройства жизни от типов, распространённых в Западной Европе. Причём С.С. Ольденбург подчеркивал, что Россия – часть Европы, от нее отличающаяся, но не отстающая.
Основные труды: Выборы народных представителей. Пг.: Свет и свобода, 1917. 30 с. Государь Император Николай II Александрович. Факты и итоги царствования. Берлин, 1922. Россия перед революцией // Русский колокол. Берлин, 1927. №1. С.64-70. Состояние современного знания в вопросе о денежном обращении французской революции // Сборник статей, посвященных П.Б. Струве. Прага, 1925. С. 35–142; Экономическое положение и общественные классы советской России // Русская мысль. София, 1921; Царствование императора Николая II. т. 1. Белград, 1939; т. 2. Мюнхен, 1949.
Умер Сергей Сергеевич Ольденбург в пасхальную ночь 28 апреля 1940 года в Париже.