Из истории горного дела в России

«ПЕРЕДЫШКА»

Эпоха Императора Александра III – время расцвета русской великодержавности и российской имперской культуры.

Воспоминания горного инженера А.И. Фенина, выпущенные Русским Институтом в Праге[1], вероятно, ценнейшее руководство для будущего историка горного дела в России или даже экономического и хозяйственного развития страны в конце прошлого и в начале нашего века (т.е. XIX – XX вв. – А.Х.). Долгая инженерная карьера Фенина связана с удивительным по своей сути подъёмом русской промышленности, с расцветом горных предприятий Донецкого бассейна, обеспечившим России почётное место в экономической жизни всего мира. По утверждению Фенина, именно его поколение «русской технической интеллигенции» создало и развило эту важнейшую отрасль русского хозяйства. Это само по себе должно привлечь внимание специалистов к книге, тем более что Фенин пишет о Донецком бассейне со знанием дела и неподдельной любовью.

Рядового читателя эти мемуары, казалось бы, должны интересовать меньше: ведь горное дело и хозяйственное устройство страны — материя сухая. Но так обстоит дело лишь при очень поверхностном взгляде; умеющие же читать найдут в книге Фенина сколько угодно животрепещущего материала, причём даже не всегда относящегося к прямой специальности автора, бытовые наблюдения, характеристики более или менее достопримечательных людей, и очень меткие, очень верные общественно-исторические суждения. Чем объяснить эти качества в труде «не политического или государственного деятеля, не писателя или журналиста, даже не общественного деятеля» – как определяет себя сам Фенин? Он, однако, даёт и ответ: «Служение делу, которому я и близкие мне люди посвятили всю свою жизнь, раздвинуло нашу мысль, лишило её обывательской узости и тусклого провинциализма, несмотря на то что большая часть деятельности моих соратников и моей прошла именно в провинции». И всё же Фенин неправ, приписывая свои заслуги «характеру самого дела». Действительно, «творчество в области хозяйственных интересов» должно было сделать русских инженеров «естественными врагами революции, людьми центра». Но только должно было. Сам Фенин признаётся, что, к несчастью для нас, этот центр в России образоваться не успел. Если Фенин «человеком центра» стал, то благодаря личным своим качествам, трезвому консервативному (в английском смысле этого слова) уму и широте взглядов. Конечно, в то время соответствующих выводов он сделать бы не мог – в эмиграции только он «стал лучше понимать тяжкие ошибки» его эпохи. Но возможность произвести такую переоценку свидетельствует о его серьёзности и глубине мысли. Впрочем, в тот период, о котором Фенин пишет, он не был лишён способности к наблюдению – простая механическая память не могла бы накопить столько интересных жизненных замет.

Бытовые чёрточки и характеристики разбросаны по всей книге, но особенно содержательны и ярки в этом отношении первые главы, описывающие студенческую жизнь восьмидесятых годов. Фенин рассказывает об этой эпохе с особой любовью, которую нельзя объяснить одной лишь нежностью к молодым годам. Нет, период царствования Императора Александра III-го, так часто и несправедливо считающийся периодом «мрачной реакции», на самом деле должен вызвать у людей фенинского склада, не доверяющих узким и чужим политическим формулам, такую любовь. Описание Фенина полно невысказанного, но непрестанно угадываемого нами протеста против клеветы на время расцвета русской великодержавности и российской имперской культуры, на время подлинной личной свободы творческих людей, наконец, на время общественного спокойствия и жизненной лёгкости, каких Россия не знала ни прежде, ни потом. Позже, в предвоенную эпоху (т.е. перед Первой мировой войной – А.Х.), под ногами уже разверзалась бездна. До того – бездна тоже была готова раскрыться. Царствование Александра III оказалось передышкой, но могло бы стать началом счастливейшей эры в истории России.

Фенин особенно настаивает на контрасте между его студенческими годами и предшествующим жутким периодом – концом царствования Александра II. Сам он не мог помнить этих событий, ибо ко дню 1 марта (т.е. 1881 г. – убийства Императора Александра II – А.Х.) ему было всего пятнадцать лет. Помнит он лишь возглас харьковского дворника-хохла: «А чи вы чули, кажут, царя вбыто». Но, приехав через два с половиной года после этого в Петербург, Фенин попал в среду передовой молодёжи, прекрасно помнившей страшную атмосферу тех лет, атмосферу «общественного развала, почти общественного безумия, когда был, в сущности, травим, затравлен и, зверски, наконец, убит тот, на кого, казалось бы, не могла подняться ни одна русская рука». Известная «реакция» (в буквальном значении слова) на это безумие была необходима и желанна всеми, но эта «реакция» выразилась для общественной и интеллектуальной жизни в облегчении, в избавлении от гнёта и засилия политики, снова ставшей уделом государства. Студенты с радостью перестали – искренне перестали – интересоваться активной политикой, и относительное «лишение свобод» (ибо читать оппозиционную литературу, в конце концов, было очень легко) вызывало не сожаление и не тоску, а чувство спокойствия. Левые настроения держались у незначительного меньшинства и проявлялись не столько в идеологии, сколько в почти физиологической ненависти – ко всему и всем.

Фенин вспоминает характерные случаи вспышек этой звериной злобы по незначащим поводам. Два студента горного института заключили глупое, но невинное мальчишеское пари: кто больше съест разных закусок. «Левые» сочли нужным устроить над «преступниками» суд по инициативе «брызжущего слюной злобного обвинителя Садовского» и вынести общественное порицание. Один из «левых», Л.И. Лутугин, впоследствии известный геолог, узнав о смерти однокурсника, не занимавшегося политикой, заявил, что «его это сообщение мало интересует». Тот же Лутугин потом «проваливал» на диссертации инженера Мурзакова, которого считал «черносотенцем», хотя официальные оппоненты признали его достойным учёной степени.

Строгость самого студенческого быта того времени обычно сильно преувеличивается. Она заключалась главным образом во внешних требованиях: обязательности ношения формы (с тужуркой, впрочем, часто носили красную рубаху или гороховые штаны), посещении лекций и т. д. «Нас, однако, совсем не заставляли присутствовать на лекциях, — вспоминает Фенин. – Мы должны были находиться в стенах института, занимаясь в чертёжных, лаборатории, музее или пребывая в буфете за чтением газет – за препровождением времени никто не следил». В жизнь студентов вне института вообще не вмешивались. Студенты были вольны интересоваться и заниматься, чем хотели. «Политическая и общественная жизнь у нас, действительно, отсутствовала, но вовсе не потому, что мы были подавлены «реакцией» или внутренне пусты. Настроенность эпохи вырвали нас из того жизненного трафарета, в котором жило студенчество до нас, и мы в нашей молодости неожиданно оказались духовно свободными». Духовная свобода сказалась в дружной жизни и в особом, национально окрашенном подходе к действительности. Национализм этот был органическим и имперским. Сколько говорилось о гонениях на меньшинства в ту эпоху – на общем течении жизни эти гонения, во всяком случае, не отражались. Среди товарищей Фенина были евреи, поляки, которых никто не думал выделять из студенческой среды. Их считали русскими — да они и были русскими по всему. С любовью и восхищением вспоминает Фенин своего однокурсника Л.Г. Рабиновича, ставшего одним из выдающихся русских геологов, пользовавшегося большим авторитетом у рабочих, видевших в нём энергичного и доброго «барина», и замученного большевиками в качестве «враждебного революции элемента».

Национализм русского студенчества сказывался ещё в двух особенностях: в тяге к реальному труду на пользу России и в стремлении к русской культуре. Обе эти тенденции сливались, поскольку русская действительность была в то время «небывало талантливой».

Талантливость эта проявлялась прежде всего в искусстве, и студенты с увлечением обратились к музыке, театру, литературе. Особой любовью у них пользовалась русская опера. Многие никогда не ходили в итальянскую — да и было у нас что противопоставить. Фенин вспоминает «застенчивые глаза» и «полное неизъяснимого очарования» лицо Чайковского, дирижировавшего в Мариинском театре юбилейным представлением «Онегина». Вспоминает увлечение Римским-Корсаковым, Бородиным, Рубинштейном. С последним ему довелось лично столкнуться, когда студенты организовали музыкальный кружок. Председатель его, Фортунато, не решился пойти представляться прославленному композитору – и обязанность эту исполнил не музыкант Фенин. Обожанием студентов были окружены и артисты — певцы (Стравинский, отец композитора, которого Фенин ставит выше Шаляпина, Фигнер, Мельников) и драматические авторы (Варламов, Давыдов, Савина, Стрепетова). С жадностью читали студенты новинки нашей литературы — произведения Толстого, Достоевского, Чехова, Гаршина. Предпочитали либо Достоевского, либо «певца реальности» Чехова. Толстого тогда ещё не успели оценить, охватить в его огромности.

Влияние Достоевского сказывалось, главным образом, на «отчаявшихся», на «пессимистах». Один из таких студентов, под влиянием «Бесов», пытался покончить с собой. Его спасли, но он тогда стал вести себя «под Ставрогина»: так напр., он вылезал из окна и гулял по узкому карнизу четвёртого этажа, к ужасу дворников и городового. Когда взбегали наверх, студент уже спокойно сидел у своего стола.

Вообще, среди соучеников Фенина водилось немало чудаков. Но почти непременно оригиналами были (или почитались) профессора. О каждом из них ходила легенда. Известный физик Краевич, желчный, с черной шапочкой на голове, не стал доктором, так как на каждой защите диссертации появлялся некий Золотарев, «срезанный» им на экзамене, и в свою очередь его «резал». Минералог Еремеев, увлекательно рассказывавший о кристаллах, каждую лекцию заканчивал воспоминанием о каком-нибудь забытом случае. Математик Тиме – нукающий, как бы подгоняющий и себя, и студентов, до того был уверен в том, что его предмета нельзя не знать, что невольно подсказывал на экзаменах нужный ответ: «Ну, ну, что же вы, ну, чертите, ну, многоугольник… АВС…». О нём говорили, что иногда он сходит с ума и ходит по улицам в женском платье. Химик Лысенко в лаборатории насвистывал, погружался в раздумья. Студентов в лицо не знал, всегда спрашивал их фамилии. Когда ему случилось спросить то же самое у студента Хованского, он решительно сказал: «Не может быть, так как род Хованских вымер»; потом, сообразив, что вымер только род князей Хованских, добавил: «а впрочем, может быть». Фенину он советовал бросить химию и заняться литературой, так как де он похож на Кантемира.

Комические эпизоды вспоминает Фенин и в связи с другими профессорами, отнюдь не чудаками. Так, профессору горнозаводской механики Тиме, брату математика, один студент подал чертёж с надписью: «Надоело, чёрт с тобой, обводи тушью сам». Оказалось, что чертёж сделал по просьбе студента брат, и фраза относилась к тому; но Тиме этого знать не мог и приписал бисерным почерком: «К кому, собственно, это относится?» До сведения начальства он об этом случае не довёл. Тиме и геолог Мушкетов – оба крупные учёные – были любимцами студентов. Учили они их не только своим предметам, но и высокоморальному отношению к своему делу. Зато главный предмет — горное дело — читался профессорами, выбранными неудачно, и знали по нему студенты, кончая институт, не так уж много. Однако общекультурное воспитание своё дело делало, и фактические знания можно было приобрести впоследствии, на практике. Так вступали на жизненное поприще те, кому суждено было стать пионерами и одновременно завершителями «небывалого хозяйственного подъёма» предвоенной России.

Юрий Мандельштам[2]

«Возрождение» (Париж). № 4171, 17 февраля 1939 года.

 Примечания:

[1] Фенин А.И. Воспоминания инженера. Русский институт в Праге. 1938.

[2] Мандельштам Юрий Владимирович (1908‐1943) – поэт и литературный критик «первой волны» эмиграции.

Родился 8 октября 1908 г. в Москве, в семье служащего Южно-Русского промышленного банка, умер, предположительно, 15 октября 1943 г. в Освенциме в Польше (Яворжно). Ребёнком выехал с семьёй из России в 1920 г. Окончил русскую гимназию в Париже в 1925 г. и в 1929 г. Филологический факультет Сорбонны (Франция). Знал несколько иностранных языков. Писал критические статьи для русских и французских периодических изданий. Принимал активное участие в «Содружестве поэтов и писателей Парижа», «Зеленой лампе», «Перекрестке» и др. кружках. После смерти В. Ходасевича в 1939 г. вёл критический отдел газеты «Возрождение».

При жизни вышли три сборника стихов: «Остров» (1930), «Верность» (1932) и «Третий час» (1935), книга статей «Искатели» (1938) была издана в Шанхае. Книга стихов «Годы» была напечатана посмертно в 1950 г. и в 1990 г. в Гааге вышло полное собрание стихотворений Ю. Мандельштама.

Перешёл в православие, в 1936 г. женился на старшей дочери русского композитора Игоря Стравинского.

В марте 1942 года был арестован как нарушитель паспортного режима в военное время и отправлен в лагерь Дранси недалеко от Парижа. 31 июля 1943 года его перевозят в Освенцим, где он и умер, точная дата смерти неизвестна. Кенотаф (символическая могила) Ю.В. Мандельштама находится на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.